Держалась я безупречно, отыгрывая радушную хозяйку дома. Не прорвалось ни одного намека на ту ярость, что клокотала в груди при виде мужа. Мы сразу прошли в столовую, куда переместились остальные гости.

Во время обеда мадам Ламорт щебетала без умолку, рассказывая о столичной моде. Штольц делился медицинскими новостями, а я лишь методично ела, отвечала односложно и ждала, когда они все уедут.

После десерта гости решили немного отдохнуть с дороги и размять ноги. Татьяна Львовна улучила момент, чтобы со мной поговорить.

— Анастасия, позволь мне сказать? — обратилась она дрогнувшим голосом.

— Слушаю, — произнесла бесстрастно.

— Я хотела извиниться перед тобой за свое поведение в Петербурге. За то, что позволяла себе лишнее и молчала, когда следовало вмешаться. И за Наталью — тоже…

Она замолчала, явно ожидая какой-то реакции. Но для меня ее слова ничего не значили.

— Я ненавидела тебя, — продолжила рубить правду свекровь. — Ты была живым напоминанием о муже и том аде, через который я прошла. Теперь вижу, что ты совсем другая. Ты справилась там, где я сломалась. Прости, я была неправа…

— Я ценю ваши слова, Татьяна Львовна, — ответила тем же тоном. — Но принять их сейчас не могу. Слишком много боли осталось в душе. Вы безжалостно перемалывали меня и смотрели, как я погибаю. Ваше раскаяние, увы, запоздало.

— Но я просто боялась! — выкрикнула она, глотая слезы. — Боялась снова оказаться под пятой тирана. Дмитрий… Он же весь в отца! Я думала, так будет лучше. И я ошиблась.

— Верно, ошиблись, — пожала плечами. — Но ваши ошибки едва не стоили мне жизни. Так что простите, чудесного примирения не получится. Я желаю вам добра, но на расстоянии. А теперь прошу извинить, у меня дела.

Оставив рыдающую Татьяну Львовну в гостиной, я поднялась в спальню, не испытывая ни торжества, ни жалости. Только усталую легкость, которая приходит, когда отпускаешь ненужный груз проблем. Я больше не желала иметь с ней никаких дел. Оставался только Дмитрий, и очень скоро я добьюсь нашего развода.

Гости уехали ранним утром. Провожать их я не вышла, наблюдая за сборами в окно кабинета. Перед тем, как отправиться, Дмитрий долго стоял у кареты, глядя на окна моей спальни, но так ничего не дождался. К чему бессмысленные прощания? У каждого из нас был свой путь, и с каждым днем наши дорожки расходились все дальше и дальше.

После отъезда гостей дом разом опустел, будто выдохнул застоявшийся воздух. Не верилось даже, что больше никто не войдет без стука, не обожжет тяжелым взглядом и не заставит сердце сжиматься от бессильной ярости.

С какой же радостью я снова окунулась в работу! Еще одна неделя пролетела, как в тумане. Я почти забыла о том, что где-то за пределами Щепкино существует мир с его интригами и условностями.

В то утро я как раз проверяла последние штрихи на императорском кресле. Федор колдовал над массажными валиками, тихонько бормоча заклинания, а я водила ладонью по отполированному подлокотнику, ощущая, как дерево отзывается на каждое прикосновение.

— Барыня! Барыня, там!.. — в мастерскую ворвался запыхавшийся мальчишка.

— Говори толком! — резко выпрямилась, едва не столкнув с полки банку с лаком.

— Он пришел! На реке! С удочкой сидит, как вы и говорили. Без охраны почти, только один хмурый дядька поодаль.

— Пришел? — сердце пропустило удар.

Значит, все же явился. Не забыл обо мне. Это же тот самый шанс, которого я так ждала!

— Федор, продолжай без меня! Я скоро вернусь.

Парень кивнул, не задавая вопросов, а я выскочила из цеха, на миг зажмурившись от яркого солнца. Денек сегодня выдался на редкость погожий — небо синее, без единого облачка, легкий ветерок шевелит верхушки сосен.

К реке я бежала бегом, позабыв о недавней хромоте. За лечение — отдельное спасибо Штольцу. Ну и Дмитрию, который его вызвал. К груди я прижимала прошение, запечатанное в плотный конверт.

Александра я заметила издали. Он слегка покачивался, откинувшись на спинку кресла и смотрел на поплавок. Удочка лежала на специальной подставке, которую я предусмотрела для удобства. Рядом на низком столике стоял кувшин с квасом и пара кружек.

Притормозив за несколько метров, я замедлила шаг и попыталась выровнять дыхание. Настил не скрипнул ни единой дощечкой, а навес укрыл меня кружевной тенью.

— Доброго утра, Александр Николаевич, — я замерла в нескольких шагах, склонив голову в почтительном поклоне.

— Анастасия Павловна! — цесаревич повернул голову, встречая меня улыбкой. — А я уж подумал, что вы забыли о моем приглашении. Вернее, о своем обещании. Это кресло — настоящее чудо! Вы превзошли саму себя.

— Я очень рада, что угодила Вашему Высочеству. Но это лишь малая толика того, на что я способна.

Цесаревич усмехнулся и жестом пригласил меня присесть на скамеечку под навесом. Я опустилась на нее, расправив юбку и радуясь тому, что колено больше не подводит внезапной болью или нежеланием сгибаться.

— Вы просили о встрече? Хотели обсудить нечто важное, — улыбка медленно сошла с лица Александра, а взгляд стал испытующим. — Я вас слушаю.

— Ваше Высочество, — я сглотнула вязкую слюну, ощущая, как резко пересохло в горле, — я подаю прошение о расторжении брака с князем Горчаковым и прошу вашего содействия, — протянула ему конверт.

Александр тяжело вздохнул и забрал документы, взвесил их на ладони. На его лице промелькнуло удивление, которое быстро сменилось сосредоточенностью.

— Развод? — переспросил он тихо. — Вы отдаете себе отчет, что это означает для женщины вашего положения?

— Я отдаю себе отчет в том, что супруг меня предал, — ответила резче, чем дозволялось, и тут же прикусила язык. Александр лишь приподнял бровь, отреагировав на мою дерзость. — Прошу прощения, но я должна рассказать вам правду.

— Говорите! — цесаревич скрестил руки на груди, в миг преображаясь из добродушного рыбака в будущего императора, привыкшего взвешивать каждое слово.