— Полагаю, у вас на то есть веские основания? — брови Гольдмана дрогнули, но он не подал виду, что удивлен, и лишь внимательнее уставился на меня.

— Более чем, — печально усмехнулась. — Дело в том, что наш брак с самого начала был фикцией, основанной на долге чести. Князь никогда не испытывал ко мне привязанности и открыто содержал любовницу, поселив ее в нашем доме. Боле того, по его недосмотру эта женщина организовала несколько покушений на мою жизнь. Ее вчера осудили, но сам факт соучастия мужа, пусть и косвенного, говорит о многом. Князь признал, что ранее относился ко мне с презрением и без должного почтения. Сейчас он хочет это исправить, но я не могу жить с человеком, который пренебрегал мной и подверг мою жизнь опасности. Моя свобода и дело для меня важнее его внезапно пробудившихся чувств. Я требую законного развода.

Гольдман некоторое время молчал, переваривая услышанное. После прокашлялся и поинтересовался деловым тоном:

— Могу я уточнить некоторые детали? Было ли с вашей стороны согласие на брак?

— Формально — да, — я кивнула. — Но на самом деле меня поставили перед фактом. Когда отец умер, то не оставил других вариантов решения моей судьбы.

— Понимаете, княгиня, — поверенный немного замялся, — нам потребуется засвидетельствовать, что супружеские обязанности во время брака не исполнялись.

— Что ж, об этом могу сказать только то, что брак был консумирован, но в дальнейшем супруг меня не посещал. Более того, я лично застала князя Горчакова с любовницей. Думаю, слуги в столичном доме тоже это подтвердят, если на них не будет оказано давления.

— Хм, вашего слова будет вполне достаточно, — Гольдман сделал еще одну пометку в записной книжке. — Анастасия Павловна, я должен предупредить, что церковь и Магическая коллегия крайне неохотно расторгают браки, особенно по инициативе женщины. Потребуются веские доказательства прелюбодеяния, угрозы жизни и дурного обращения.

— У меня есть копия приговора суда по делу Натальи Ведищевой, показания слуг и ветеранов. Помимо этого, я получила диплом магистра и суверенного практика, что означает мою юридическую самостоятельность. Разве этого мало?

— О! Это многое меняет, — в глазах Гольдмана зажегся профессиональный азарт. — Суверенный практик вправе подавать прошения напрямую в Имперскую канцелярию, минуя сословные препоны. Я подготовлю документы в кратчайшие сроки. Полагаю, через две недели вы можете подать прошение в Магическую коллегию Воронежа.

— Две недели? — я мысленно представила себе этот срок. Не так уж и много, необходимо только набраться терпения и подождать. А еще выдержать попытки Дмитрия «доказать», как он изменился.

— Действуйте, господин Гольдман, — произнесла твердо. — И да, решите, пожалуйста, вопрос с имуществом Ведищевых. Чем быстрее получу средства, тем скорее смогу оплатить ваши услуги.

— Оплата последует из вырученной суммы, — поверенный позволил себе тонкую улыбку и поднялся, собирая бумаги. — А пока разрешите откланяться? Как только проект вашего прошения будет готов, я доставлю его лично.

— Благодарю, Давид Моисеевич, — я тоже поднялась, опираясь на трость. — Вы не представляете, как это важно для меня.

Гольдман еще раз почтительно поклонился и направился к выходу. У двери он обернулся и добавил:

— Позвольте дать небольшой совет, Ваше Сиятельство. На время процесса постарайтесь избегать любых резких слов и действий в отношении князя. Необходимо, чтобы суд увидел в вас жертву обстоятельств, а не мстительную супругу. Холодная голова в нашем деле — залог успеха.

Я кивнула, давая понять, что прекрасно его поняла. Держать себя в руках с каждым днем становилось непросто, но ради свободы я потерплю. Осталось только дождаться начала процесса.

Дмитрий с утра отсутствовал, отъезжая по своим делам, что дало мне прекрасную возможность поговорить с поверенным без лишних ушей. Но появление князя в доме я ощутила как приближение грозы. Сначала возникла тяжесть в голове, затем — покалывание пальцев. Магия архимага невольно заполняла собой все пространство, где бы он ни находился.

— Кто у тебя был? — он вошел в кабинет без стука, спокойный, и в то же время бушующий, как океан, который невозможно обуздать. — Я видел экипаж без гербов, который отъезжал от дома.

— Всего лишь поверенный, господин Гольдман, — посмотрела на мужа холодно. — Он приезжал, чтобы уладить вопрос по делу Ведищевых.

— Вот как? — Дмитрий стянул перчатки и уставился на меня вопросительно. — И что же он тебе сообщил?

— Ничего утешительного, — я пожала плечами. — Золота у графа почти не осталось. Придется либо соглашаться на восемь тысяч немедленно, либо ждать продажи имений. Гольдман предложил вариант с передачей мне доходного дома в Москве, чтобы покрыть недостающую часть.

— Дом в Москве? На Пречистенке, полагаю? Знаю этот квартал, аренда там высокая, но и расходы велики. Если захочешь его быстро продать, не советую связываться с купцами из гильдии. Они дадут полцены. Лучше действовать через дворянскую опеку. Хоть и дольше, но надежнее.

— Благодарю за совет, — кивнула, невольно испытывая раздражение от того, с какой легкостью он влезал в мои дела. — Непременно его учту.

Дмитрий подошел ближе, обдавая своей тяжелой аурой. Напряженная шея и сжатые кулаки за спиной говорили о том, что он нервничал.

— Что-то еще? — выдержала его долгий изучающий взгляд.

— Скажи мне, Настя, зачем на самом деле приходил этот господин? Только не надо меня убеждать, что вопрос о компенсации занял у тебя все утро. Я чувствую, когда ты что-то скрываешь.

Неужели догадался? — в груди кольнуло тревожное предчувствие. Но я помнила совет Давида Моисеевича и постаралась сгладить ситуацию.

— Ты стал слишком подозрителен, Дмитрий. Господин Гольдман — поверенный Ведищевых. Нет ничего необычного в том, что я обсуждала с ним разные варианты выплаты денег. Хватит уже контролировать каждый мой шаг. У тебя ведь есть обязанности, служба, в конце концов. Ты и без того загостился в Воронеже сверх всякой меры.

— Все, что мне нужно сейчас — быть рядом с тобой. И я не контролирую, а лишь хочу уберечь от неприятностей. Я прошу дать мне шанс, Настя. Неужели это так сложно?

— Шанс? — я горько усмехнулась и покачала головой. — Ты потерял его задолго до того, как я научилась не бояться тебя. Если наш разговор в карете ничему тебя не научил, то обсуждать больше нечего.