Дмитрий опустил голову и тяжело вздохнул. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах прорезалась такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Мой отец… — начал он безжизненным голосом. — Все знали его, как героя империи, великого генерала и защитника престола. На приемах он вежливо улыбался, осыпал мать комплиментами, а дома… Дома он превращался в чудовище.

Я сглотнула вязкую слюну и замерла, ожидая продолжения.

— Отец пил много и страшно. Когда магия смешивалась с вином, его гнев становился неуправляемым. Мать неделями не выходила из спальни, сводила магией ссадины и синяки, чтобы на следующем балу изображать счастливую княгиню. По ночам он напивался и бил всех, кто попадался под руку. А утром мы читали в газетах о его доблести.

Дмитрий отвернулся, глядя в окно, по которому хлестали холодные струи дождя.

— Меня тоже не жалел. Начал приучать к военной муштре лет с пяти. Знания он вколачивал через боль. Если я не мог удержать щит — бил наотмашь. Не выполнил задание — порол плетьми. Единственное время, когда мы дышали свободно — время военных действий, когда он участвовал в сражениях. Однажды, после битвы на Босфоре, нам пришла похоронка. Мы надели траур, но в душе праздновали свободу. Вот только через месяц отец появился на пороге живой и невредимый.

Дмитрий криво усмехнулся и потер левое плечо, будто заныл застарелый шрам.

— Его вытащил Павел Щепкин. Спас под огнем, тащил на себе несколько верст. В тот вечер они праздновали возвращение в нашем столичном имении. Отец в порыве пьяной благодарности пообещал Щепкину все, что тот попросит. Твой отец боялся за тебя и твое будущее. Поэтому они заключили договор, дали клятву на крови.

Я слушала неприглядную правду, ощущая горечь и обиду за то, сколько всего этой семье пришлось пережить. Отец Насти совершил подвиг, благое дело, и даже не подозревал, что обрек его близких на продолжение кошмара.

— Меня не было дома в тот день, я вернулся с учений под утро, — продолжил рассказ Дмитрий. — Нашел мать в таком состоянии, что лекари не давали гарантий, доживет ли до вечера. Возле нее сидела Мария Ведищева. Она единственная, кто знала правду и молчала, поддерживая маму в тяжелые дни. Поэтому мама так привязалась к Наталье. Она видела в девушке единственную связь с той, кто не отвернулся от нее в том аду. Вскоре отца убили на дуэли — видно, кто-то не стерпел его дурного характера. И для нас наступили счастливые спокойные годы. А потом пришло письмо от твоего отца с напоминанием о долге.

Дмитрий посмотрел на меня, играя желваками на скулах. В его глазах сквозило столько боли и раскаяния, что мне стало не по себе.

— Ты стала живым напоминанием, Настя. Последней волей человека, из-за которого мой личный кошмар продлился лишние месяцы. Я ненавидел графа Щепкина за его «героизм», а ты стала олицетворением того, чего я не любил в женщинах — слабости, покорности и тихой жертвенности, которую видел у своей матери.

— И что теперь? — по моей щеке скатилась горячая слеза. — Ты ненавидел отца за то, как он обходился с близкими. А сам? Разве обошелся со мной лучше?

— Нет, не лучше, — Дмитрий покачал головой. — Я признаю, что совершил самую большую ошибку в жизни. Думал, что отошлю тебя в деревню, где ты будешь жить спокойно, вдали от моей ненависти и теней прошлого. Я пытался «спасти» тебя так, как не сумел спасти мать. Но в итоге сам превратился в чудовище, от которого пытался тебя оградить.

Дмитрий замолчал, сглатывая тугой комок в горле. Я видела, что каждое слово давалось ему с огромным трудом.

— Прости меня, Анастасия. Я виноват перед тобой.

Глядя на князя, я впервые не знала, что ответить, столкнувшись с бездной семейной драмы. Его правда объясняла все: и Наталью, и его холодность, и отношение матери. Но это не возвращало доверия.

— Твое «прости» не отменяет того, что ты сделал, — произнесла я, отворачиваясь к окну. — Ты признал ошибку — совершил невозможное для архимага, и это дорогого стоит. Но я не деталь, которую можно переплавить и вставить обратно в механизм. Наше прошлое — это гнилой фундамент, на котором нельзя строить дом.

— Я не отпускаю тебя не потому, что хочу владеть тобой, как вещью, — произнес Дмитрий, касаясь моего лица и разворачивая его к себе. — А потому, что только сейчас начал понимать, какая ты на самом деле. Я не позволю тебе уйти, пока не докажу, что могу быть другим.

— Тогда ты зря тратишь время, — вымученно улыбнулась. — Да, теперь я понимаю причины твоих поступков, но это не значит, что могу тебе доверять. Только отпустив меня, ты сможешь доказать, что изменился.

— И все же я попробую, — упрямо произнес князь.

— Идем в дом, — я вздохнула, понимая, что этого человека невозможно в чем-то переубедить, — слуги уже волнуются, отчего мы так долго не выходим.

— Конечно. — Дмитрий закутал меня в плащ, подхватил на руки и вышел на улицу под проливной дождь.

Камердинер выбежал нам навстречу с зонтом, прикрывая князя и меня, но упругие струи хлестали с такой силой, что за пару секунд насквозь промочил парадный мундир князя.

Горчаков занес меня в дом и поднялся в спальню, оставляя за собой грязный след. Полусонные служанки тут же захлопотали, помогая снять мокрую одежду.

Дмитрий ушел переодеваться, а я поспешила лечь спать. Вот только сон, как назло, не шел. Тревожные мысли так и роились вокруг сегодняшних событий.

Признание мужа многие вещи расставило по местам. Оно объясняло его холодность и показное равнодушие, неприятие матери и даже нахождение Ведищевой в доме. Но даже такое тяжелое детство и полученные травмы не оправдывали жестокость по отношению ко мне. К прежней Насте, которая ничего об этом не знала.

Дмитрий мог поступить иначе, просто поговорить с женой, а не бросать на съедение любовнице и матери. Мог не превращать ссылку в театр унижений, и не мчаться спасать «собственность», когда решил, что я мертва.

Да, он обнажил передо мной душу, и это дорогого стоило. И я его поняла, как никто другой. Это настоящая трагедия, когда боль причиняют самые близкие люди, которые должны тебя защищать и любить.

Но что он думал за это получить? Прощение? Какой от него толк, если меня он так и не услышал?