Я разжала пальцы и положила образец льна на стол. Уголок ткани попал на закрытую папку, и Рейнар машинально отодвинул его к краю.

— А когда мы с тобой перестали быть семьей? — спросила я.

Он потер переносицу. Я ждала, что он назовет день, ссору, какой-нибудь разговор, который для него оказался последним. Пыталась вспомнить его сама и не могла. Мы спорили, сердились друг на друга. Потом мирились. Во всяком случае, я так думала.

— Не нужно ставить вопрос таким образом. Ты прекрасно знаешь, как много для меня значишь.

— Я знаю, что ты четыре месяца спишь с Вереной. Об остальном ты пока ничего не сказал.

Он взглянул на нее, и от этого быстрого взгляда мне стало хуже. Раньше в трудных разговорах он так смотрел на меня. Когда нужно было поддержать его перед управляющим или вместе решить, как ответить Мире, которая уже договорилась о поездке, забыв спросить нашего согласия.

Теперь я стояла по другую сторону стола.

— Я не собираюсь выставлять тебя за дверь, Лидия. Ты останешься здесь столько, сколько понадобится. После свадьбы мы спокойно обсудим, как устроить твою жизнь. У тебя будет достойное содержание, хорошее жилье. Я прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

Я все-таки села в кресло: колени подгибались. Верена смотрела на меня сверху вниз, и я выпрямила спину, хотя больше всего хотелось опереться локтями о колени и закрыть лицо ладонями.

Она тоже села, выбрав стул у окна.

— После свадьбы, — повторила я. — До нее почти два месяца. Что все это время будет происходить здесь?

— Ничего, что могло бы тебя оскорбить. Я перейду в другую спальню. Верена пока останется у себя. Нам нужно немного терпения, только и всего.

— А за ужином мы будем сидеть, как сидели вчера?

Рейнар помедлил.

— Мы взрослые люди. Я уверен, что сможем вести себя достойно.

Мне хотелось встать и ударить его. Я прижала ладони к коленям. Рейнар смотрел на меня спокойно; наверное, ждал, что я снова постараюсь его понять.

— Объясни мне, что ты называешь достойным поведением, — сказала я. — Я должна продолжать жить с тобой, пока ты решаешь, когда мне лучше съехать? Готовиться к свадьбе, принимать Верену, обсуждать с ней цвет скатертей?

— Ты все равно собиралась заниматься свадьбой. Мы ведь говорим о Мире. Нельзя за один вечер отменить все, что ты обещала дочери.

Я подняла на него глаза.

Мне обещали жилье и содержание, но уезжать сегодня было неудобно: у дочери предстояла свадьба, а у меня оставалось много работы.

— Платье Миры ты закончишь? — спросил он тише. — До отъезда она только о нем и говорила.

Я стиснула зубы. Перед глазами стояла его рука на затылке Верены, а он уже спрашивал о рукавах и юбке, лежавших наверху под простыней.

— Это мы с Мирой решим сами.

Верена подалась вперед.

— Лидия, пожалуйста, не думай, будто я хотела тебя обидеть. Мне тоже непросто сидеть здесь и все это слушать. Но у нас с Рейнаром есть дочь, и ее свадьба должна остаться хорошим воспоминанием. Можно ведь пока ничего ей не говорить?

Я перевела взгляд на нее. Пять месяцев я помогала им с Мирой привыкнуть друг к другу. И почти все это время они с Рейнаром спали вместе.

— Ты хочешь, чтобы я еще два месяца ей врала?

— Я прошу тебя не говорить с ней сейчас, когда ты так расстроена. Мира уехала счастливой. Давай дождемся, пока она вернется, и объясним все спокойно.

В этом предложении было достаточно здравого смысла, чтобы я почти согласилась. Зачем пугать дочь письмом? Она гостила у будущей свекрови, выбирала с Оскаром место, где они будут жить после свадьбы. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что подожду.

Потом поняла: письмо хотя бы будет моим. Когда мы сядем за общий стол, Рейнар снова заговорит о терпении, Верена — о том, как трудно всем троим, а я начну подбирать слова, чтобы никого не заставить краснеть.

— О ваших отношениях Мира знает? — спросила я у мужа.

— Нет. И я надеюсь, ты позволишь мне самому поговорить с дочерью.

— Я тоже с ней поговорю. О том, почему ухожу, она должна узнать от меня.

Рейнар обошел стол и остановился передо мной.

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.

— А ты принимаешь их четыре месяца. На нас обоих времени хватило.

На последнем слове у меня дрогнул голос. Рейнар протянул мне руку. Я отодвинулась, и он остановился.

— Не трогай меня, пожалуйста.

Он опустил руку.

Несколько мгновений мы молчали. За окном кто-то из садовых работников позвал другого, потом раздался негромкий стук — складывали у стены доски. Я знала, для чего они были нужны. Возле слив собирались настелить помост, чтобы ножки гостевых стульев не проваливались в землю после дождя.

Мне предстояло завтра посмотреть, хватит ли там места.

— Я уеду сегодня, — сказала я. — Куда именно, пока не знаю. Сниму комнату на несколько дней. Потом найду жилье.

Рейнар выдохнул и повернулся к окну. Я смотрела на его спину, на знакомую складку между лопатками, где всегда немного тянуло рубашку. Мне вдруг захотелось, чтобы он обернулся и сказал, что любит меня. Не обещал квартиру, не уговаривал подождать. Просто произнес то, что еще вчера я могла услышать без удивления.

Он обернулся.

— К чему такая спешка? Останься хотя бы на ночь. Твоя комната наверху, никто не мешает тебе закрыть дверь и побыть одной.

— Я не хочу сегодня ночевать с тобой в одном доме.

На этот раз он ничего не ответил.

Я встала. Верена тоже поднялась и взяла со стула свою сумочку.

— Мне, наверное, лучше уйти. Мы с тобой еще сможем поговорить, когда ты немного успокоишься.

— Я не знаю, о чем нам говорить, Верена.

Она сжала ручку сумочки.

— Мы обе любим Миру. Ради нее нам придется как-то общаться.

— Когда понадобится, я буду с тобой вежлива. Но сейчас не проси у меня ничего ради Миры.

Я вышла в холл, не дожидаясь ответа. Закрыла за собой дверь и постояла, держась за ручку. За дверью тихо заговорила Верена, но слов я не разобрала.

На лестнице мне встретилась горничная. Она несла сложенные полотенца, и я отступила, пропуская ее, хотя ступени были достаточно широкими.

— Принеси мне, пожалуйста, дорожную сумку. Ту, которая стоит в верхнем шкафу. И узнай, можно ли вызвать наемный экипаж.

Девушка остановилась.

— К какому часу, госпожа?

— Через час. Если я не успею, попрошу подождать.

Она кивнула и пошла дальше. Я поднялась в спальню.

На моей половине кровати лежала раскрытая книга. Я читала ее перед тем, как отправиться за льном, и оставила так — думала, вечером продолжу.

Я закрыла книгу и положила на комод.

В комнате было тепло. Рейнар не любил распахнутые окна, когда возвращался домой после долгого полета, и я по привычке закрывала створки к вечеру. Сейчас подошла и открыла обе. За окном виднелась узкая полоска соседнего сада. На веревке между деревьями висели белые простыни.

Я повернулась к шкафу.

Сначала я вытащила слишком много вещей. Два домашних платья, три выходных, теплую накидку, нижние юбки. Зачем-то сняла с полки коробку с шляпой, которую не надевала с прошлого лета. Все это лежало на кровати, а я не могла решить, что понадобится женщине, которая собирается уйти от мужа, но еще не знает, где будет спать.

Горничная принесла сумку. Поставила на скамью у кровати, открыла замки и спросила, помочь ли мне уложить вещи.

— Я сама. Только принеси большой плоский короб, в котором привезли шелк для Миры. Он должен быть в кладовой возле ее комнаты.

— Экипаж подадут через час, госпожа. За дорогу до Ивовой улицы просят десять медных. Там есть пансион, наш кучер знает хозяйку.

Я поблагодарила ее. Стало немного легче: теперь хотя бы было куда ехать.

Когда дверь закрылась, я села на край кровати и подтянула к себе сумку. На подкладке виднелись мои стежки: несколько лет назад я заменила протершийся карман. Рейнар купил эту сумку перед нашей первой поездкой вдвоем. Мы тогда уехали к озерам на четыре дня, и он всю дорогу жаловался на то, что лошади идут слишком медленно. Добравшись до берега, сам распаковал корзину с едой и нашел для нас место под деревьями.

Я хорошо помнила, как проснулась после обеда, положив голову ему на колени. Он сидел тихо, чтобы меня не разбудить, и отмахивал от моего лица мошек.

Я не могла примирить того мужчину с человеком, который только что обещал устроить мою жизнь после свадьбы дочери.

Я поставила сумку на пол, а ненужные сейчас платья вернула в шкаф. Взяла два повседневных, одну теплую шаль, белье и запасные чулки. Уложила щетку для волос, гребень и маленькое мыло в жестяной коробочке.

Посмотрев на ночную рубашку, я вспомнила, что у нее оторвалась завязка. Все откладывала починку. Нужно было взять ее с собой, но почему-то я никак не могла представить, где сегодня буду переодеваться ко сну.

Я нашла другую рубашку и засунула ее в сумку, не складывая. Потом вынула, расправила и уложила как следует.

В нижнем ящике комода стояла шкатулка с моими деньгами. Я высыпала монеты на постель. Тридцать шесть серебряных — все, что отложила за последние годы. Хозяйственный кошелек лежал отдельно, в другом ящике. Я не стала его открывать.

Рядом с деньгами хранились письма, мое свидетельство о рождении и брачный договор в тонкой папке. Я взяла папку и свидетельство. Письма пока оставила. Чтобы разобрать их, мне пришлось бы сесть и прочитать каждое, а времени на это не было.

Сняла серьги, которые носила каждый день, и убрала вместе с маминой брошью во внутренний карман сумки. Остальные украшения пока оставила.

На пальце осталось обручальное кольцо. Я попробовала сдвинуть его, но руки припухли, и ободок застрял у сустава. Я потянула сильнее, почувствовала боль и отпустила. Мыло лежало уже в сумке. Доставать его, идти к умывальнику и смотреть, как кольцо наконец соскользнет с пальца, я сейчас не могла.

Горничная принесла короб. Я приняла его у двери и попросила оставить меня до приезда экипажа.

Перед дверью Мириной комнаты я замялась, будто вдруг понадобилось разрешение войти. Прежде этого не случалось. Теперь я боялась, что увижу ее вещи и передумаю уезжать.

Я вошла, поставила короб на пол и приподняла простыню, которой было накрыто платье. На рукаве остался недошитый край. Мне захотелось сесть и закончить его прямо сейчас: протянуть нитку сквозь ткань, проверить шов. Работать, пока не перестанут дрожать руки. Но мне подали бы ужин, потом пришлось бы ложиться спать. Утром снова встретить Рейнара, выслушать его уговоры и остаться еще на день.

Вместо этого я сняла простыню и расстелила ее в коробе.

Когда Мире было десять, она разорвала на прогулке подол и прибежала ко мне, прижимая его ладонями к коленям. Я шила ей новое платье и как раз собиралась позвать на примерку.

«Мам, ты только посмотри, это можно зашить?» — спросила она с порога.

Я попросила принести ножницы, потому что не сразу сумела ответить. Прежде она называла меня по имени. Потом долго сидела над разрывом, стараясь сделать починку незаметной, а дочь устроилась рядом с книгой и читала мне вслух.

Я помнила, как боялась случайно упомянуть ее обращение. Похвалить, обрадоваться слишком заметно — и заставить Миру задуматься о слове, которое она произнесла так легко.

Двенадцать лет я прожила в доме Рейнара. Девять из них Мира звала меня мамой.

Я уложила юбку, прикрыла ее тонкой бумагой, сверху положила лиф. Рукава и остатки шелка завернула отдельно. Выкройки свернула, перевязала лентой и убрала вдоль стенки короба. Заколки Верены остались на туалетном столике.

Рядом лежал листок с адресом родителей Оскара. Мира написала его перед отъездом, чтобы мы знали, куда послать письмо, если понадобится. Я прочитала знакомое название поселка, сложила листок и спрятала в карман.

На стене возле зеркала висел небольшой вышитый мешочек для ножниц. Я сняла его с гвоздя. Туда же положила наперсток, игольник и катушку белых ниток. Остальные инструменты, книги и старые записи придется забрать позже.

Когда я подняла короб, крышка сдвинулась. Мне пришлось придержать крышку, чтобы из-под нее не выскользнули выкройки. Я стояла посреди комнаты, боясь помять ткань, и вдруг разозлилась так сильно, что у меня затряслись руки.

Хотелось бросить все, выйти с одной сумкой и позволить им наконец самим позаботиться о свадьбе. Я присела на кровать, не выпуская короба. Ткань выбирала Мира. Она так радовалась этому платью. Я не хотела отнимать у нее и эту радость.

Подождав, пока злость немного утихнет, я нашла крепкую тесьму и перевязала короб. Потом закрыла окно, которое дочь оставила приоткрытым, и вышла, не поправляя покрывало на ее кровати.

Рейнар ждал меня у лестницы. Увидев короб, он протянул руки, но я попросила отнести вниз сумку. Она стояла в спальне возле кровати.

Он посмотрел на перевязанную крышку.

— Ты забираешь платье?

— Да. Мне нужно будет закончить рукава и провести примерку, когда Мира вернется.

— Здесь у тебя стол, все необходимое. Зачем возить его по чужим комнатам?

Я прижала короб к бедру, чтобы освободить руку и взяться за перила.

— Потому что я буду жить в одной из этих комнат. За остальными вещами приеду через несколько дней. Предупрежу заранее.

Рейнар не сразу отошел от лестницы. Я остановилась на верхней ступени, выжидая. Он посмотрел на меня и посторонился, затем пошел за сумкой.

Внизу горничная помогла мне надеть накидку. Я достала из кармана перчатки и уронила одну. Девушка наклонилась быстрее меня, подала ее, разгладила перекрутившийся край у запястья. От этого короткого привычного прикосновения у меня защипало в глазах.

— Спасибо, — сказала я. — Остальное можно убрать завтра. В моей комнате я оставила вещи на кровати.

Мне хотелось попросить ее не впускать туда Верену, не разрешать перебирать мои тетради и переставлять книги. Но она была горничной и не могла выбирать, чьи указания выполнять в доме Рейнара.

Я забрала короб и вышла на крыльцо.

Наемный экипаж стоял за воротами. Наши кареты подъезжали к самой лестнице, и я по привычке посмотрела в ту сторону, где обычно ждала дверца с гербом Эстен. Я пошла к воротам, стараясь не оглядываться на окна.

Рейнар донес сумку до экипажа. Извозчик закрепил ее у себя, потом помог мне разместить короб. На сиденье стало тесно, но я была рада держать платье рядом.

— Деньги у тебя есть? — спросил муж.

Он стоял у открытой дверцы. В доме уже зажигали лампы, и я видела теплый свет в окне столовой.

— На первое время хватит.

— Ты можешь вернуться, если передумаешь. Сегодня, завтра. Я не стану задавать вопросов.

Он говорил почти ласково. Так можно было отпустить рассерженного человека прогуляться, зная, что к вечеру он проголодается и придет домой.

Я поправила на коленях край накидки.

— За вещами я приеду, Рейнар. Об остальном будем говорить позже.

Он еще несколько мгновений смотрел на меня, потом закрыл дверцу.

Экипаж тронулся. Я все-таки оглянулась: Рейнар стоял у ворот. Потом мы свернули, и я больше его не видела.

Возле булочной еще стояли женщины с корзинами. Извозчик придержал лошадь, пропуская нагруженную дровами повозку, и спросил, не дует ли мне.

Я ответила, что все хорошо, хотя сиденье упиралось в поясницу и одна нога затекла под коробом. Он не стал переспрашивать. Пока мы ехали, я разглядывала чужие окна. За одним женщина подносила к свету рубашку, проверяя, отстиралось ли пятно на рукаве. За другим накрывали на стол.

Я взглянула на часы над лавкой и вдруг поняла, что не должна успеть к ужину. Раньше в это время начинала торопить кучера. Теперь смотрела на циферблат, пока мы не проехали мимо.

Пансион на Ивовой оказался небольшим двухэтажным домом с мансардой, возле моста. На крыльце стояли горшки с прошлогодней геранью, из раскрытой двери доносились голоса. Извозчик предложил подождать, пока я узнаю о комнате.

— Если мест нет, я отвезу вас дальше. На соседней улице тоже сдают, только там дороже.

Я оставила ему короб и вошла.

За столом у стены сидела женщина в темном платье с закатанными рукавами. Перед ней лежали ключи, раскрытая книга и несколько счетов. Увидев меня, она прикрыла книгу листом бумаги.

— Вам комната? На одного человека или на двоих?

Я задержалась с ответом. Женщина уже взяла два ключа, и мне пришлось сказать, что я одна.

— На третьем этаже есть небольшая. Под самой крышей, лестница крутая. Если ненадолго, я бы ее предложила. На втором свободна большая, но там и цена другая.

— На три ночи, — сказала я. — Пока на три. Сколько стоит маленькая?

— Две серебряные монеты. Завтрак внизу, с семи до девяти. Вода для умывания по утрам, горячую приносим по просьбе. Посмотреть хотите?

Я кивнула и пошла за ней.

Крутая лестница вела на чердак, разделенный на две комнаты. Хозяйка отперла ближайшую и отступила, пропуская меня. Под скошенным потолком стояла кровать, возле окна — стол и стул. Шкафа не было, только крючки на стене. На кровати лежали чистая простыня, тонкое одеяло и два полотенца.

Я надавила ладонью на стол. Он не качался. В комнате пахло мылом и немного — луком из кухни внизу.

— Окно открывается? — спросила я.

Хозяйка показала задвижку. Потом поставила на стол кувшин, который принесла с собой, и поправила свечу в подсвечнике.

— Если берете, распишитесь внизу. И внесите деньги за все три ночи. Простите, у нас такой порядок.

Она не спрашивала, что случилось и почему я приехала без сопровождающего. Я могла остаться в этой комнате, просто заплатив и назвав свое имя.

— Беру, — ответила я. — Только у меня еще вещи в экипаже.

Извозчик поднял сумку наверх. Короб я несла сама, стараясь не задеть крышкой перила. Ему я заплатила серебряной монетой и получила сдачу медяками. Отдала хозяйке две серебряные монеты и расписалась в книге: «Лидия Эстен». Она попросила предупредить послезавтра, если я захочу задержаться.

Я заперлась, сняла перчатки и прислушалась к шагам на лестнице.

За стеной кто-то чихнул. Внизу засмеялись.

Развязав короб, я переложила платье на стол, осмотрела сметанные швы и снова прикрыла чистой тканью. Выкройки оставила в коробе. Сумку задвинула под кровать.

Я устала до дрожи, но лечь не могла. В голове продолжался разговор с Рейнаром, только теперь я находила другие слова. Вспоминала, где промолчала, где позволила ему перевести разговор на Миру. Мне хотелось вернуться в кабинет и заставить его выслушать все, что не сумела сказать.

Я даже подошла к двери.

Рука уже лежала на ключе, когда я представила, как снова вхожу в дом, а Рейнар выходит мне навстречу. Он ведь только что сказал, что я могу вернуться. Наверняка решил бы, что я передумала.

Я убрала руку и подошла к умывальнику.

Вода была прохладной. Я намочила лицо, прижала мокрые ладони к глазам и постояла так, пока не стало легче дышать. Я вытерлась и повесила полотенце на спинку стула.

В дверь постучали. Я слишком быстро обернулась и ударилась бедром об угол стола.

— Это я, хозяйка. Вам кипятка принести? У нас еще хлеб остался и немного сыра. Если не ужинали, я подниму.

Я открыла дверь. Женщина стояла на площадке с чайником в руке.

— Я только чай, спасибо.

— Тогда возьмите хоть кусочек хлеба. До завтра далеко.

Она вернулась с подносом, поставила его на стул и ушла. Чай пах сушеной мятой. Я сделала глоток, почувствовала, как сильно проголодалась, и съела весь хлеб, хотя собиралась только попробовать.

Потом сидела с пустой чашкой. Если бы сейчас здесь появилась Мира, я смогла бы ей улыбнуться, подвинуть стул, спросить, хорошо ли она добралась. Наверное, даже сумела бы какое-то время говорить о чем-нибудь обычном.

При мысли о дочери я наконец заплакала.

Мне было больно из-за Рейнара. Я все еще любила его, и от этого никуда было не деться. Но я хотя бы знала, что между нами произошло. С Мирой не случилось ничего. Она уехала на несколько дней, оставив мне свое платье, и собиралась вернуться в тот же дом, к тем же людям. Я не знала, как сказать ей, что меня там больше нет.

Я вытерла лицо полотенцем. Оно было еще влажным, и от прохлады ненадолго стало легче.

Я вытащила из-под кровати сумку, достала ночную рубашку и переоделась. Свое платье повесила на крючок. Обручальное кольцо сняла намыленными руками. Оно упало в ладонь, и я положила его во внутренний карман сумки, рядом с серьгами.

Матрас прогнулся подо мной глубже, чем я ожидала. Я сдвинула подушку и подтянула одеяло. Обычно Рейнар ложился позже меня. Я читала, пока не слышала шаги, потом убирала книгу и переворачивалась к нему лицом. Иногда он сразу обнимал меня, иногда еще долго рассказывал о делах.

Сегодня я лежала на спине, глядя на полоску света над дверью. Кто-то прошел по лестнице, заговорил шепотом с соседями. Я закрыла глаза и заставила себя слушать чужие голоса, чтобы не возвращаться к словам мужа.

Под утро все-таки уснула.

Разбудили меня шаги за стеной и стук посуды снизу. Несколько мгновений я не могла понять, почему кровать стоит так близко к окну. Потом увидела на столе прикрытое платье Миры и вспомнила, где нахожусь.

Голова болела, глаза щипало. Я лежала, пока в комнате не стало совсем светло.

Рейнар сейчас, наверное, завтракал. Эта мысль пришла прежде, чем я успела подумать о себе. Я знала, во сколько ему подадут кофе, какое окно в столовой откроет горничная, с какой стороны положат письма.

Мой завтрак ждал внизу до девяти.

Я оделась, заплела волосы и спустилась. В общей комнате уже сидели трое постояльцев. Пожилой мужчина разрезал вареное яйцо, женщина у окна читала письмо, а девушка возле двери торопливо допивала чай. Мужчина пожелал мне доброго утра и вернулся к завтраку. Остальные даже не подняли глаз.

Хозяйка поставила передо мной тарелку, подвинула масло и спросила, хорошо ли я спала.

— Не очень, — ответила я.

— К новой кровати не сразу привыкают. Хотите еще одно одеяло подстелить? Оно помягче будет.

Я поблагодарила и спросила, где можно купить бумагу и чернила.

Она указала на небольшой стол у стены.

— Там есть все для писем. Чернила только закрывайте, а то у нас дети приезжих иногда до них добираются. Почта через два дома, по той же стороне улицы.

Я доела хлеб и осталась за столом, пока остальные расходились. Хотелось отложить письмо хотя бы до полудня. Сначала выйти, пройтись, посмотреть комнаты.

Вместо этого я взяла бумагу, перо и чернильницу и поднялась наверх.

Чтобы освободить стол, пришлось переложить платье обратно в короб. Я вынула из кармана адрес, расправила листок и поставила чернильницу так, чтобы случайно не задеть ее локтем.

«Мира, доченька», — написала я.

Перо остановилось. Я сидела, глядя на эти два слова, и представляла, как дочь вскрывает письмо среди своих новых родственников. Мне захотелось написать, что ничего страшного не случилось, что я просто решила немного пожить одна. Пусть она вернется, а тогда я все объясню.

Но страшное для меня случилось. И если я сейчас назову свой уход отдыхом, после будет еще труднее рассказать правду.

Я обмакнула перо и продолжила.

'Вчера я узнала, что твой отец изменяет мне с Вереной. Вечером я ушла из дома. Мне очень больно, и оставаться рядом с ним я не могу.

Я в Тарвеле, сняла комнату в пансионе на Ивовой улице, возле моста, дом шесть. Со мной все в порядке, деньги у меня есть. Когда вернешься, пожалуйста, приди. Я хочу поговорить с тобой сама.

Твое платье у меня. Я помню, что обещала его закончить.

Обнимаю тебя, доченька. Мама'.

Я перечитала письмо. Мне хотелось дописать, что отец хотел оставить меня в доме до свадьбы. Он хотел, чтобы завтра я встала и занялась своими делами, как будто мы просто поссорились. Я подержала перо над бумагой и отложила. Для этого разговора нам с Мирой нужно было видеть друг друга. Сейчас ей важнее знать, где меня искать.

Я взяла второй лист и переписала письмо начисто, добавив перед подписью одну фразу: «Я люблю тебя, и это не изменилось».

На конверте вывела адрес родителей Оскара и полное имя Миры. Подождала, пока высохнут чернила, и заклеила край. Черновик сложила и убрала в сумку.

Накинув шаль, я взяла письмо и вышла из комнаты. Хозяйке вернула чернила и спросила, можно ли оставить на день вещи. Она посмотрела на меня с удивлением.

— Так комната оплачена. Ключ у вас, оставляйте, конечно.

Я кивнула и спрятала ключ в карман. На улице пахло водой из реки и свежим хлебом. Возле почты разгружали небольшой фургон; служащий принимал мешки, не выпуская из рук дощечку с записями. Мне пришлось немного подождать.

Когда служащий освободился, я подошла к окошку.

Он прочитал адрес, взвесил письмо на ладони и назвал цену. Я отсчитала два медяка. Он поставил отметку, положил конверт к остальным и повернулся к женщине, которая ждала за мной.

Я отошла от окошка, вытерла вспотевшие ладони платком и вышла. На крыльце остановилась. В лавку за льном идти больше не требовалось. Список гостей оставался у Рейнара, а примерка платья была назначена после возвращения Миры. Я могла вернуться в комнату, лечь на кровать и опять начать разговор с мужем, которого там не было.

За спиной открылась дверь. Почтовый служащий вынес на крыльцо пустой ящик, и я спросила, далеко ли отсюда до городской конторы, где принимали заявления о разводе.

Он объяснил дорогу. Я запомнила поворот возле часовщика и высокое крыльцо за площадью. До конторы можно было дойти пешком.

Я поправила шаль на плечах и пошла искать часовщика.