Короткий период прелюдии длился неделю. Этого времени нам с Димкой хватило, чтобы друг друга немного узнать. Оказалось, он тоже недавно расстался. Это сблизило нас ещё больше! И на второе свидание, когда он меня провожал, мы долго сосались в подъезде.

Я даже вспомнила юность. И мамина хмурая мина меня рассмешила.

— Юля, тебе сколько лет? — строгим тоном спросила она.

— Ты родила меня в двадцать три, — сказала я, пряча припухшие губы, — Вот и считай!

— Как беспардонно с твоей стороны! — разобиделась мама.

— А с твоей? — отзеркалила я.

Мама смерила взглядом:

— В твоём возрасте я была намного серьёзнее! И не обжималась в подворотнях с кем попало.

Я не стала вдаваться в подробности. Предпочла опустить факт того, что в моём возрасте мама не обжималась ни с кем. Разведённая. Злая на жизнь, на отца, на меня. Она отшивала даже тех редких мужчин, что проявляли внимание. Мотивируя тем, что я, якобы, против. Это я не впускала мужчину в наш дом! Это я истерила и плакала. Хоть убей, не припомню.

— Мам, я сегодня с ночёвкой, — бросаю, уже у порога.

Причесалась, надела нарядные трусики. Побрилась, где надо.

— Куда? — уточняет она, появляясь в дверях.

— Заночую у Лёли, — машу я рукой.

И, подкрасив губу, прячу блеск в косметичку.

Мама кивает:

— Угу! И долго ты знаешь его, чтобы спать?

— Мам, — я вздыхаю, — Мне уже 33.

— Вот именно, что 33! Я в твои годы…

— Была матерью дочки-подростка, я знаю, — бросаю я через плечо.

Выхожу. Слышу, как мама бурчит, прикрывая входную:

— И в кого ты такая?

— В отца! — говорю напоследок.

И вот. Мы лежим на диване у Димки и смотрим кино. Я допиваю джин-тоник, а он цедит пиво. Он живёт с матерью. Та — аудитор и постоянно в разъездах. Уж не тот ли она аудитор, который нас проверял? Перед кем лебезил наш главбух? Да и есть ли какая-то разница.

Папа умер, и Димка с восьми лет один. С его слов, были отчимы. Только он не особо контачил. Он очень мало говорит о себе. Мы вообще говорим очень мало! Но в этом молчании как-то комфортно обоим.

Допив, я ставлю стаканчик на тумбу. Димка, подняв свою правую руку, приглашает прижаться к нему. Я горю! Но иду. Прижимаюсь к почти незнакомому сильному телу.

На экране какая-то муть. Не могу уловить, о чём фильм. Да и надо ли?

Когда Димка кладёт мне на щёку ладонь, приникает губами… Я больше не думаю. Всё! Решено. Я отдамся ему.

Выключаю свой разум. И включаю его лишь в момент, где всего одна доля секунды отделяет меня от него.

— У тебя презик есть? — говорю еле слышно.

— Да, конечно, — шепчет он, шелестит упаковкой.

И я расслабляюсь. В покорной надежде дойти до конца…

Конец наступил! И у нас, и у фильма.

Димка, одевшись, точнее, напялив трусы, говорит:

— Солнце, я вздремну. Ты не против?

Я пожимаю плечами. Возвращаю на место бюстгальтер:

— Да, нет.

Он по-свойски ложится с ногами, подвинув меня:

— Хочешь, там есть картоха.

— Картоха? — я хмурюсь.

— Ну, можешь погреть, — отвернувшись к стене, он взбивает подушку.

— Да я не голодная, в общем-то, — робко берусь объяснять, беру пульт, — Телевизор убавить?

Но Димка уже крепко спит. Или делает вид.

Я, в белье, отправляюсь на кухню. Остатки джин-тоника тускло мерцают в стакане, отражая царящий снаружи закат. Странно всё это! Тело ещё ощущает внутри его плоть. А на сердце тоска.

Помню, впервые со мной переспав, Ромик долго лежал, прижимая к себе, не давая отпрянуть. Мы смеялись, как дети, вспоминая неловкость, с которой любили друг друга. Хотя у обоих на тот момент был достаточный опыт интимных утех.

«Мы любили», — болезненно думаю я. А сейчас? Кажется, Димке вообще всё равно! Проснись он и не найди меня рядом, не расстроится. Он даже не знает меня! И уж точно не любит. Но ведь секс может быть без любви?

Между нами какая-то химия. Я заметила это давно. Ещё там, на квартире у Дашки. Мы хотели друг друга! И знали, что это случится. И время тянули лишь только затем, что так принято.

На холодильнике вижу магнитик. Под ним, на клочке от тетради, записка:

«Уехала. Буду в четверг. Еда в холодильнике. Веди себя хорошо».

Я улыбаюсь. Ещё один мамин сынок? Не такой безнадёжный, как Паша. Но мне отчего-то совсем не охота знакомиться с ней.

Допив, я опять иду в зал. По дороге справляю нужду. В туалете всё чисто! Приятный остаточный запах жасмина витает внутри. На крючке в ванной комнате три полотенце. Для рук, для лица и для тела. На полочке гели для душа, станок. В подвесном помутневшем стаканчике две зубных щётки.

Я неожиданно думаю: мама ли это? Ведь на записке нет подписи: «Мать». Нет! Навряд ли. Гоню эти мысли. В конце концов, Вася бы точно не стал нас знакомить, не будь он один.

В верхнем ящичке тумбы — прокладки. Я хмурюсь. А сколько же ей? Его маме. Даже если она родила в восемнадцать. Поздний климакс? Насколько же поздний?

С головой, переполненной мыслями, я иду в зал. Димка там всё ещё спит. Развалился по диагонали! Я осторожно сажусь, чтоб его не будить. Он красив, когда спит. И когда не спит, тоже. Внизу живота до сих пор сладко ноет от близости с ним.

Может ли двух людей, у которых такой чудный секс, ничего больше не связывать? Может, конечно! Вот же, он спит. А я смотрю на него и внутри ничего. Был бы это Савушкин, уже бы накрыла его одеялом. Хотя… Нет! Это раньше накрыла бы. А теперь я бы ещё и подушку забрала. Придурок! Изменщик! Гандон! Ну, теперь-то мы квиты.

Повернувшись лицом, приоткрыв один глаз, Димка щурится:

— Солнце?

Приятное прозвище. Ромик звал меня «Юлка, Юла́», за мою неугомонность.

— Дим, а сколько лет твоей маме? — решаюсь спросить.

Он сонно тянется:

— Не помню, а что?

— Да ничего, — я смущаюсь, — А кто ещё здесь живёт?

— Никого, — он кладёт себе руку под голову, — Ну, какое-то время сестрёнка жила.

Хватаюсь за эту догадку:

— Родная?

— Не, двоюродная. Из деревни приехала к нам, поступать.

— Поступила? — смотрю на него.

Димка сладко зевает?

— Ага. В общагу съехала.

— Ясно, — в голове улеглась эта новость. Ну, вот! Всё логично.

Он тянет ладони ко мне и хватает за пятку:

— Замёрзла? Иди, я согрею тебя!

И я, отпустив свои мысли, иду. Впереди ещё целая ночь. И целых пять презиков в пачке! Уж если я, волей судьбы, и решилась на это, то нужно сполна насладиться тобой.