Настал день икс. Я взяла себя в руки и решила забрать свои вещи. Савушкин встретил меня равнодушно.

— Привет, — бросил вяло, и даже не глядя. Почти.

Я успела заметить пятно на футболке. Красные белки его глаз говорили о том, что не спал. Без меня он совсем распустился! Наверное, всю ночь напролёт пялится в телик, или играет онлайн?

— Это всё? — указала я взглядом на чемодан у двери, — Ничего не забыл?

— Пойди и проверь, — развёл руками Савушкин.

А я и пошла. И проверила! И обнаружила в ящике трусики. Увы, не мои! Безобразные стринги. Дешёвка! Я такое дерьмо не ношу.

Савушкин прячется в кухне. Куда я иду, держа двумя пальцами ЭТО.

— Это чьё? — тычу Ромику в нос.

Он выдыхает и кривится:

— Это…

— Гадость! — открываю я мусорный ящик, отправляю находку в ведро.

— Ну, зачем…? — осекается он.

Глаза виновато уставились в чашку. Я представляю, как лью этот кофе ему на лицо. А потом разбиваю о голову чашку. И вазу с цветами! И турку, и деревянный поднос…

Но вместо этого дёргаю дверцу и вынимаю оттуда пакет.

— Юль, чё ты творишь? — он потирает заросшие скулы.

— Забираю своё, — я хватаю за ручку одну из двух чашек. На каждой из них половина сердечка. А если поставить их вместе, то получается целое сердце. Моя половина со мной!

— Это тоже твоё? — бросает мне губку с котом, на которой написано: «Кто последний, тот и моет».

— Да! — подтверждаю, — И это! И это! И это!

Я снимаю с крючков полотенца. Сама выбирала! Пускай покупает свои.

Увидев картину на стенке, забавный коллаж, я тянусь через стол. Чуть не падаю! Савушкин резво хватает меня, прижимает к себе.

— Ты приводил сюда бабу? — кривлюсь я, как будто остаточный запах соперницы до сих пор ощутим.

— Юль, — он прижимается лбом к моему.

— Отпусти! — вырываюсь. Противно…

— Ты ушла, — отступает на шаг, — Я подумал…

— А ты и рад, значит? — я усмехаюсь, — Кот из дома, мыши в пляс? — повторяю любимую мамину присказку, — А её не смутило, что здесь всюду женские вещи?

— Не смутило, — бурчит.

«Ах ты, кобель недобитый», — язвительно думаю я. И, добавив к изъятым вещам блендер, миску и турку, деловито шагаю в гостиную.

Не желаю себе представлять, где и как проходил адюльтер. Но всё равно представляю…

— Ну, и где же вы трахались? Тут? — подхожу я к дивану, сгребаю коричневый плед, — Здесь? — отвожу занавеску с окна.

Савушкин молча за мной наблюдает.

— Юль, — с мучительным стоном он прижимает затылок к стене.

— Ну, и как тебе? — выдаю, распаляя себя. Лишь бы только не плакать!

— Она ничего для меня не значила. Это было всего один раз!

— Мне плевать, сколько раз это было! — я замечаю медведя на спинке дивана. Это плюшевый зверь с яркой бабочкой. Ромик его раздобыл на дне города. Когда в тире выбил мишень.

— Ты вообще в ресторане у меня на глазах, обжималась с каким-то мудлом! И я ничего, — слышу его обвиняющий тон.

— Я была выпивши, — признаюсь неохотно.

— Это не оправдание! — фыркает Савушкин.

— Чтоб ты знал, я ни с кем не спала! — говорю, и поспешно бросаю, — Пока ещё нет.

Так как в целом, намерена!

— Юль, я ж не знал, что ты захочешь вернуться! Я был обижен, — произносит в своё оправдание Ромик.

— А с чего ты решил, что я захочу возвращаться? Я пришла за вещами.

— Ну, вот…

Он наблюдает, как я, неумело укутав медведя в большой отвоёванный плед. Как будто он может замёрзнуть! Пытаюсь взвалить себе на спину узел.

Обвожу взглядом зал. На столе у компьютера — кактус. Несуразный на вид, он топорщит колючки. Без подпорок вообще не стоит! Но когда он зацвёл…

Помню, Савушкин, несмотря на его притуплённое чувство прекрасного, восклицал:

— Офигеть! — целый день.

Ведь цветение длилось всего одни сутки…

— Юль! Прекрати! Ну, уколешься! — подбегает.

Но я уже плотно прижала горшочек к груди. Не отдам! Ни его, ни медведя.

Савушкин твёрдо стоит на ногах. Я шатаюсь. Сборы вещей — трудоёмкое дело.

— Давай помогу? — предлагает он, видя, как я изощряюсь, беря в одну руку пакет, чемодан и медведя. Так как в другой держу кактус и плед.

И я бы ему отказала. Но реально не справлюсь сама! Потому отступаю, оставив ему чемодан.

— Ничего, — произносит, легко подхватив неподъёмную ношу, — Поживи у мамаши. Вернёшься.

Я в изумлении вижу, как он выдвигается, сунув ноги в домашние тапки. Кстати, их тоже дарила я!

Напоминаю ему:

— Савушкин, ты не забыл, что переспал с другой бабой? Это — конец!

Он хмыкает, словно не верит:

— Ну, ты же сосалась с другим на глазах у всего ресторана? И я — ничего.

— Сос… Что? — восклицаю, решив, что подруга сказала бы мне о таком.

Всё понятно! Фантазии. В следующий раз он объявит, что я отдавалась другому прямо там, на столе, на глазах у ликующей публики.

— А ты, значит, решил отомстить? Трахнуть какую-то шлюху на нашем диване?

Я выхожу, и он закрывает замок на двери. Ключ я сняла и оставила там, в коридоре. Стараюсь не думать о том, что к этой квартире уже непричастна.

— Это было не на диване.

— А где? — прячу я за улыбкой накопленный гнев.

Он тушуется, делает вид, что ему тяжело:

— В ду́ше… Юль! Она сразу ушла! На диван не садилась.

«Ага», — уясняю, — «Значит, прежде, чем трахнуть, он вымыл её? Чистоплотный!».

— Как ушла? Прямо мокрой?

— Не… ну, феном посушилась и ушла, — блеет он.

— Точно, фен! — вспоминаю.

Савушкин тяжко вздыхает:

— Да оставь! Ещё, может, вернёшься.

— И не надейся! — говорю, продолжая спускаться за ним по ступеням.

У нас лифт поломан. Точнее… Теперь не у нас. У него!

— На каких условиях, Ром? — иронично пытаюсь продлить разговор.

— На каких? — повторяет, — На прежних. У меня всё по-прежнему, Юль. Это тебя переклинило!

Я открываю рот, чтобы ему возразить. Но выдыхаю.

До первого мы идём молча. А там ожидает такси. Савушкин в тапках выходит. Они вместе с водителем грузят в багажник мой скарб.

— Ну, — произносит, — Обниматься будем?

Я опускаю глаза, чтобы он не увидел в них слёзы. Обниматься? Конечно! Ещё не хватает рыдать у него на груди.

— Я пойду, а то холодно.

— Да, — отвечаю.

Смотрю ему вслед.

— Ну, так едем? — торопит таксист.

Я сажусь. Продолжаю сжимать в руках кактус. Смотрю на подъезд. Дежавю! В прошлый раз было также. Но в этот… Я знаю, что причин возвращаться к нему, у меня больше нет. И оттого лишь больнее.

Хорошо, что у мамы работает лифт. С чемоданом, пакетом, наполненным всякой фигнёй. С медведем, завёрнутым в плед, и корявым уродливым кактусом, я застываю на коврике, возле двери.

Звоню. Открывает не сразу. Суббота. Опять намывает полы.

— Мам, это я! — извещаю в глазок.

Хотя итак видно.

Дверь открывается. Мама стоит в коридоре в рабочем костюме. Лосины и майка. На голове идеально зачёсанный хвост.

Я улыбаюсь. Хотя, нос, вероятно, распух от рыданий? Таксист был не так разговорчив и добр. Молчал всю дорогу. И ладно!

Плед из подмышки ползёт. Я с трудом успеваю его подхватить. Кактус, качнувшись, встромляет мне в кожу колючки.

— Аааа! — я истошно ору.

А медведь, кверху лапами лёжа на пыльном полу, исполняет весёлую песню:

— От улыбки станет всем светлей! И слону, и даже муаллленькооой уллиткуэээ…

Батарейка кончается, так что финал получается смазан.

— И в кого ты такая? — мама вздыхает, — Наверно, в отца.