Ворон дал мне подумать. Но на носу выходные. Сегодня четверг. И я взяла «помощь зала». Мама, уйдя с работы пораньше, объяснила, что будет лежать.

— Голова? — вопрошаю я, зная — у мамы мигрень. Она обостряется примерно раз в месяц, тогда она просто уходит с работы пораньше, лежит в тишине, темноте и спокойствии.

— Она самая, — стонет она в телефон, — Так что можешь сильно не торопиться. Куда ты там собиралась сегодня? А придёшь, не шуми, поняла?

— Хорошо, мамуль, — заверяю, — Если что, я на связи.

После работы решаю встретиться с Лёлькой. Уже рассказала ей всё! Даже выслала кусочек нашей с ним переписки. И подруга, вся мыслях о том, каким он окажется в жизни.

— Может быть, он знаменитость? И боится огласки? — она ковыряет Тирамиссу кончиком чайной ложечки.

— Ага! Знаменитость, которая ищет пару на сайте знакомств? — упрекаю цинично. У меня на тарелке «корзиночка».

— Ну, а почему бы и нет? Может он миллионер, который хочет, чтобы его полюбили не за деньги и внешность, а за внутренний мир, — Лёлька много смотрит ток-шоу. А потом проецирует это на реальную жизнь.

— Миллионер, знаменитость! Давай дальше, меня ободряй, — я смеюсь.

— Ну, красавчик, конечно! Это ж он намеренно фото скрыл, — фантазирует Лёля. Губы в десерте.

— Ага! Чтобы я не ослепла от его красоты? — уточняю.

Мы вместе смеёмся.

— А, если серьёзно, боюсь, — говорю, опрокинув корзиночку ложкой.

— Чего именно? — хмурится Лёля, — Что он уродом окажется?

— Да чего угодно, Лёль! — я вздыхаю, — Подляны. Что он некрасивый, женатый, только что вышедший из тюрьмы алкоголик.

Лёля сжимается:

— Ой, не могу! Ткачёва, ты вся на измене. Ну так ведь нельзя?

— Ну, а как? Я других объяснений не нахожу. Чего он лицо своё прячет?

Лёлька жуёт. Вдруг глаза удивлённо таращатся:

— Слууушай! А вдруг это Савушкин? Так решил помириться.

— Да брось! Это не в его духе, — машу я рукой, — Он бы просто пришёл и сказал прямо в лоб. Чем вот так, искать поводы. Да и не станет он их искать!

Я вздыхаю, припомнив, что мой бывший бойфренд сменил статус. Теперь у него на страничке написано просто: «Влюблён». Я, включив «невидимку», пыталась понять, в кого именно. Листала друзей. И глаза на лоб вылезли! Я даже не думала, что у него в друзьях столько совсем незнакомых мне баб...

— Ну, значит, кто-то из прошлого. Тот, кого знаешь. Потому он и прячется, — выдаёт свою новую версию Лёлька.

Метод дедукции работает. И я мысленно перебираю всех старых знакомых.

— Может быть, в школе какой-нибудь одноклассник в тебя был влюблён. А теперь увидел тебя на сайте и решил подкатить.

— Одноклассник, да ну! — я машу головой, — У нас в классе были сплошные задроты.

— Ну, это тогда они были задроты! А выросли, стали нормальными, — спорит она.

Доедаю корзиночку:

— Всё может быть.

— В любом случае, пока не увидишь его, не узнаешь!

— А если не узнаю? — я хмыкаю.

— Ну, тем лучше! Значит, он богатым будет, — Лёля смеётся.

Я так благодарна ей. Может быть, всё не так страшно, как я сочинила? Нужно просто шагнуть в эту сторону. А там видно будет...

Я не смотрю на часы. И решаю пойти домой сразу же после кафе. У Лёльки свидание! Она итак уделила мне время в ущерб.

Дома тихо вставляю ключ в дверь. Всегда, если кто-то из нас двоих дома, то мы закрываем на верхний замок. Если закроешь на нижний, то невозможно открыть. Но в этот раз дверь закрыта на нижний.

«Надо же», — думаю я. Наверное, мама забыла, с мигренью. Вот сейчас она спит! А что делать мне? Не стоять же снаружи? Придётся звонить.

Я беру телефон. И пишу для начала:

«Мамуль, открой дверь».

Тишина. Но в квартире какое-то действие. И я жду, что сейчас дверь откроется. Нет!

Делаю робкий звонок на смартфон. Скорее всего, на беззвучном стоит! Звонить в дверь? Или ждать? Могла бы сходить погулять, только писать охота!

Внутри что-то грюкает. Очевидно, проснулась? Когда открывается дверь, она стонет:

— Юляша? А чего ты так рано пришла? Я спала.

— Мамуль, я в туалет хочу, — понижаю я голос.

— А, — мама растерянно отступает, позволяя войти.

— А зачем ты закрылась на нижний? Я бы открыла сама, — отругав, разуваюсь. Вдруг вижу...

Из-под комода торчит чей-то грязный шнурок. Обувку засунули под. А шнурок не вместился! Я осторожно тяну за него. И большой перепачканный грязью ботинок, как преступник, выходит на свет.

— А? — вопросительно хмыкаю, — Чьё это?

Мама стоит, прижимая ко лбу полотенце.

— Это дядь Боря сосед приходил проверять, не течёт ли у нас по трубе, — отвечает.

— Допустим, — киваю, — А ушёл босиком?

Глаза мамы мечутся, не в силах найти продолжение этой истории.

— Он наверное, папины тапки обул! Перепутал, — отыскав, предъявляет мне версию.

Но отцовские тапки стоят в стороне. Словно памятник. Мама не стала выбрасывать их! Говорит: «Вдруг к нам в гости мужчина придёт, а у нас даже нет мужских тапок».

Я стою, продолжая смотреть неё вопросительно. Вдруг внутри зала слышится скрип. И в дверях появляется... папа.

— Да, ну, я это, я! — говорит он в своё оправдание.

Я не верю глазам. Я не видела этих двоих вместе огромное множество лет. Словно кадры из детства! Вот только они постарели за это время, причём оба. А я? А я выросла.

— Пап, ты что здесь делаешь? — говорю нараспев, словно голос не мой.

Он пожимает плечами. Всё также высок, только волосы с проседью:

— Пришёл, как ты и сказала, без приглашения.

Мама хмыкает:

— Он заявился сюда, как к себе домой! Без звонка.

— Зато с тортиком, — он улыбается.

Мама краснеет. Она всё такая же хрупкая. Даже ещё меньше стала с тех пор.

— А тортик... какой? — уточняю.

Посмотрев друг на друга, они вразнобой начинают юлить:

— Так сейчас никакого...

— Я говорила тебе, принеси!

— Так я же не знал, что Юляша придёт. Ты сказала...

— Мог бы и догадаться.

— Надюш...

— Так, стоп! — прерываю словесную сцену, — И давно ЭТО длится?

Слово «это» в моём исполнении приводит обоих в растерянность. Я же, сложив на груди руки, и вздёрнув вверх подбородок, стою и смотрю на них так, что уже не понятно, кто старше.

— Да... ну... Надь, ты скажи!

— А почему я? Ты всё это начал, ты и говори! — отзывается мама.

Отец тянет время. Кусает губу. Я замечаю, что он гладко выбрит, пострижен. И кофта на нём не из старых запасов. В которых обычно являлся на встречу со мной.

— Ну, в общем. Мы с твоей матерью это...

— Чего? — пожимаю плечами.

— Ну, это...

— Никита, ну что ты, как мальчик, ей Богу! — толкает она.

— Ну, а что? Как назвать-то? Не знаю.

— Ты не знаешь, как это назвать? — собирает халат на груди.

Я узнаю его, этот халатик! Мама давным-давно в нём ходила по дому. Когда мы все были семьёй...

— Вы снова вместе? — шепчу.

Они замолкают. Глядят на меня виновато.

— Нуу, мы не то, чтобы вместе, — пытается мама ответить.

А папа бурчит:

— Это как?

Из зала доносится шорох. И крик:

— Кеша ррраскажет! Кеша ррраскажет! Клетку накррррой!

Я прижимаю ладони ко рту и вдыхаю приятный парфюм. Летуаль? Только вот женский ли это? Выходит, пока я училась, они...

— Ну, может быть, чаю? — вывожу я обоих из ступора.

Мама, схватившись за эту идею, бежит ставить чайник. Отец чешет нос указательным пальцем:

— Ну, вот, как-то так.

— Ох, пап, я тебе не завидую, — я улыбаюсь ему.

Он смотрит туда, где исчез мамин пёстрый халатик:

— Ничего, справлюсь. А кто её вытерпит, кроме меня?