Престон

Все эти эмоции меня измотали.

Уф.

Кто-нибудь, придите и отключите мне мозг.

Хотя нет, не надо. Часы, проведенные за разговорами с отцом обо всем и ни о чем, когда я прыгал с одной темы на другую, как гиперактивная мартышка, — именно то, в чем я, сам того не подозревая, так сильно нуждался.

И отец просто слушал весь мой треп. Да, было пару тяжелых вздохов и «Будь серьезнее, Престон», но в основном он простослушал.

И я еще никогда не чувствовал такую близость с отцом, как в тот момент.

Мы поговорили с моим заклятым врагом, доктором Фенвиком, и договорились чаще встречаться, как только мне станет лучше физически.

Шучу, он мне не враг. Доктор Фенвик вполне нормальный мужик. В своей голове я слепил образ доктора Дюре из него и мамы — эдакая смесь профессионала и материнской фигуры.

Он сказал, что это снова шалят мои галлюцинации, и, скорее всего, они будут продолжаться. В конце концов, так уж устроен мой мозг. Все, что мы можем сделать — это научить меня лучше их распознавать, чтобы я не позволял фантазиям подменять реальность.

Доктор Фенвик также упомянул, что в следующий раз, как только я увижу доктора Дюре или Ленина, я должен орать как резаный. Он, конечно, выразился иначе, но в любом случае я должен немедленно поговорить с ним или рассказать отцу.

В итоге мы заговорили о моей травме — моей любимой сказке на ночь.

И под «заговорили» я имею в виду, что доктор Фенвик наговорил кучу вещей, которые имели пугающе логичный смысл, пока я делал вид, что у меня нет экзистенциального кризиса. Он сказал мне то, о чем я никогда толком и не задумывался.

— Послушай, Престон. Когда тебя травмируют в раннем возрасте, еще до того, как мозг окончательно сформировался, эта травма не просто остается болезненным воспоминанием. Она закладывает фундамент. Пробирается в сами нейронные связи. Мозг формируется вокруг этого насилия, потому что это единственный доступный для него чертеж. Травма определяет то, кем ты станешь, потому что у тебя просто нет возможности вырасти без нее.

То есть, по сути, я вырос не тем Престоном Армстронгом, которым должен был стать.

А тем, кого слепила из меня травма своими грязными ручонками.

У меня не было нормальных этапов развития; вместо них я получил инстинкты выживания в форме кривых зеркал. Моя личность стала лоскутным одеялом из защитных механизмов, и никто не предупредил меня, что от них можно отказаться. И самое паршивое? Я никогда не узнаю, как должна была выглядеть моя нормальная версия. Может, тот парень был бы мягче. Или скучным. Или ботаником, кто знает? Но того мальчика больше нет, и я не могу его воскресить.

И в этом заключается жалкая, но освобождающая правда.

Я не могу вернуться в прошлое и вытащить себя маленького из того дома, из той комнаты, вырвать из тех пропитанных сигаретами рук. Я не могу изменить прошлое так же, как переписываю собственное вранье. Все, что я могу — и именно на этом настаивает доктор Фенвик, утверждая, что это возможно, — это научиться жить с той версией себя, которая выжила. Перестать позволять пятнадцатилетним ранам рулить всем, пока я делаю вид, что это просто белый шум и плохая аура.

Травма не испарится по щелчку пальцев. Она не проснется однажды утром и не решит перестать меня преследовать только потому, что я «вырос» или сделал какую-то еще чушь из пабликов по саморазвитию, которую люди лепят на доски в «Pinterest».

Но она больше и не обязана заправлять всем этим блядским шоу.

Возможно, впервые в жизни я сам могу решать, кто я такой.

Не прошлое.

Не страх.

Не призрачная версия меня, считавшая, что боль — это единственный язык, на котором она способна говорить.

Просто… я.

Что бы из этого в итоге ни вышло.

Мне нужно остаться в больнице еще на несколько дней под присмотром Джулиана — честно, в жопу этого типа, хотя, наверное, стоит сказать ему спасибо за то, что спас мне жизнь. Ничего другого от братана моего братана я и не ждал.

Все это время отец был рядом со мной, и это было приятно. Местами немного неловко, но определенноприятно.

Безопасно.

Впервые у меня нет ощущения, что он вот-вот сорвется и уйдет, бросив меня в полном одиночестве.

Сегодня он привел ко мне Майли, и она рыдала в три ручья, крепко обнимая меня и уткнувшись лицом мне в грудь.

Моя бедная ходячая катастрофа думала, что больше никогда меня не увидит, и просто не могла поверить в происходящее.

Она забирается ко мне на колени и сует коробки со сладостями, чтобы поднять мне настроение, а в итоге сама съедает половину.

— Когда мы снова увидим Маркуса, Пресси? — спрашивает она как маленькая дурочка прямо в тот момент, когда отец сидит в кресле напротив нас и чистит яблоки.

Да, судя по всему, теперь отец чистит для меня яблоки.

Я до сих пор думаю, что все это не по-настоящему.

И мне совсем не хочется разрушать этот момент фразочкой вроде: «Эй, пап, тут такое дело, мне теперь вроде как нравится парень, спасибо, что выслушал. Кстати, раз уж на то пошло, можем мы добавить твое принятие в нашу двенадцати шаговую программу с доктором Фенвиком? Заранее спасибо».

Да уж, нет. Лучше я не буду ничего портить.

— Йоу, Мими, о чем ты вообще? — отшучиваюсь я, набивая ее рот печеньем «Мадлен».

Она прожевывает его с рекордной скоростью и снова разевает свою варежку.

— О Маркусе, Пресси. Он сказал, что снова покатается со мной на коньках, помнишь?

Брови отца поползли на лоб.

Вот же мелкая засранка.

— Ты должен так же его обнять, как обнимал меня, и купить ему подарок, — она хлопает меня по щеке. — Он был таким грустным на твоих похоронах.

— Погоди… — я сглатываю. — Маркус был на похоронах?

— Да, — отец перестает чистить яблоки. — Он потребовал, чтобы Эндрю пустил его на церемонию.

Маркус правда так сделал? Он всегда говорил, что ненавидит о чем-либо просить своего отца.

Теперь мне хочется узнать, с каким лицом он стоял на тех похоронах.

Ему правда было грустно?

С чего бы ему грустить, если он уже попрощался со мной?

Теперь, когда я не тону в собственных бредовых фантазиях, я почти уверен, что мне привиделось, будто он был рядом, когда в меня выстрелили. Последняя попытка моего мозга подкинуть мне что-то приятное после того, как он разрушил все мои отношения с Маркусом — огромное спасибо, мудила.

В любом случае, если мыслить логически, Маркус ни за что не мог оказаться там в тот момент, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Отец выпрямляется.

— Я спросил Маркуса о характере ваших отношений.

Я сглатываю. Ну, блять, приехали.

— И что он ответил?

— Что ты… — он прочищает горло. — Его парень. Или он был твоим…? Я точно не понял. Еще он сказал, что если бы ты был жив, он бы забрал тебя и увез.

Мои губы приоткрываются, а сердце глухо бухает в груди.

— Прям так и сказал? — спрашиваю я слабым голосом, пока сердце пропускает удары.

— Да, — отец прищуривается, ставя тарелку с яблоками передо мной. — Это правда, Престон?

Знаете что? К черту все. Я хочу, чтобы отец знал.

Была не была.

Я коротко киваю, прикусывая нижнюю губу.

— Не то чтобы я изначально хотел быть с парнем, я сопротивлялся на каждом шагу, но все мои попытки оказались бесполезны. Он единственный человек, рядом с которым я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы быть самим собой. Прости меня.

— За что ты извиняешься?

— Ну, знаешь… «Венкор», все дела.

— Если мы с Эндрю не сможем защитить тебя от него, то какие из нас тогда к черту отцы?

Погодите. Отец… нормально к этому относится?

— А тебя это в итоге не задевает?

— Возможно, но я ведь дал тебе обещание, не забыл? Я больше никому не позволю причинить тебе вред.

— Кто ты такой и что ты сделал с моим отцом? Шучу. Спасибо, правда. Хотя не думаю, что это понадобится.

— Почему?

Я втыкаю вилку в кусочек яблока.

— Он уже меня отпустил.

Я ведь прав? И неважно, что где-то в глубине души у меня теплилась крошечная надежда, что он сжалится надо мной, когда прочтет то письмо.

Да, янастолько в отчаянии.

После того разговора с отцом я отправился на вечеринку, которую устроили Вайолет и Денвер, чтобы взбодрить команду, и решил сделать им сюрприз.

Я пытался вести себя непринужденно и шутить про призраков, но, видимо, недооценил то, насколько сильно они за меня переживали.

Скажем так, у Кейна и Джуда челюсти отвисли до самого пола. Мне совсем не нравится, что они считали меня мертвым. Мы втроем стали друг для друга семьей еще со времен того печально известного убийства в школе-интернате, а семья не уходит просто так, не попрощавшись.

Я заглажу свою вину: обязательно поправлюсь и буду делать их жизнь ярче, пока нам не стукнет по восемьдесят.

После того как мы впятером завалились в квартиру Вайолет, я попытался объяснить, что во всем виноват отец — пусть принимает удар на себя ради команды.

Но потом они мне кое-что рассказали.

Из-за чего я посреди ночи ушел из квартиры Вайолет, когда все уснули. Я попросил Хейза отвезти меня к дому, к которому, как я думал, больше никогда в жизни не вернусь.

Я думал, что бабушку убили Кейн и Джуд, но это не так.

Это был Маркус.

Он убил ее, чтобы отомстить за меня.

Хладнокровно убил человека ради меня — прямо как и обещал.

И прикончил не только ее, но и наемника, который в меня стрелял, а также еще нескольких людей, которые ему помогали.

Маркус впервые убил.

Ради меня.

К тому же, по словам Кейна, Маркус был в парке во время стрельбы и в больнице, когда врач сообщил о моей «смерти». Значит, мне это не привиделось.

Маркус правдадержал меня на руках, пока я боролся со своими демонами.

А это значит, что крошечный шанс у меня все-таки есть, верно? Ему лучше принять меня обратно.

Надеюсь.

Буду умолять, если придется.

То, что я чуть не сдох, заставило меня взглянуть на вещи иначе — все то время, что я прятался и бегал, мне следовало потратить на то, что я люблю.

А именно: обнимать, целовать и трогать Маркуса.

Мне нужно было просто проводить с ним как можно больше времени, когда у меня была такая возможность, ведь именно этого я всегда и хотел. Скорее всего, это началось еще до того, как мы затеяли эту нашу маленькую договоренность.

Может, еще с тех пор, как началось наше соперничество?

Еще в университете?

Не уверен, когда именно это произошло, но то чувство, когда меня тянуло к нему, когда он меня бесил и когда я видел в нем угрозу, было не просто соперничеством.

Долгое время я не мог объяснить свои ощущения рядом с ним или то притяжение, которое к нему испытывал, но теперь могу.

Кажется, я втрескался в Маркуса по уши.

Думаю, все началось во время нашего первого матча в университете. В самом конце он впечатал меня в лед, навалившись на меня всем своим тяжелым телом, и протянул ко мне руку.

У него был такой темный, тяжелый взгляд, и я помню, как запаниковал просто как не в себя.

«Он сожрет меня заживо», — подумал тогда я.

И не мог пошевелиться. Все, что мне оставалось — это смотреть на него, затаив дыхание, пока сердце было готово выскочить из груди.

Все звуки вокруг нас исчезли, когда его глаза метафорически содрали с меня кожу и принялись играть с моей жалкой, прогнившей изнанкой…

Но потом Джуд оттащил его от меня, прежде чем он успел меня коснуться, а мой мозг, будучи самим собой, решил, что мы просто полностью забудем об этом моменте.

Паника? Мы таким не занимаемся. Именно поэтому я заставил себя думать, будто все дело в том, что я его ненавижу.

Но на самом деле я уже давно на него запал. Просто отказывался признавать это или даже допускать такую мысль.

Но не сейчас.

— Идешь? — спрашивает Хейз с водительского сиденья, пока я пялюсь на свое отражение в зеркале, пытаясь заставить волосы нормально лежать.

— А что, если его там нет?

— В доме горит свет, и я уже все проверил: он вернулся домой после тренировки. Можешь идти.

— Заткнись, дай мне отрепетировать свою речь.

— Ты уже весь последний час ее репетируешь, и, к слову, ни один из вариантов не звучит естественно.

— Уф! Ладно, дай мне подумать над вариантами получше.

— Не думаю, что мыслительный процесс идет тебе на пользу.

— Как грубо, — я зачесываю волосы набок. — Как я выгляжу?

— Не как мертвец, а это самое главное.

— Ты закончил строить из себя меня, Хейз? — я фыркаю, затем сглатываю. — Была не была.

— Удачи.

Выбравшись из машины, я кладу руку на крышу и наклоняюсь, чтобы поговорить с ним через открытое окно.

— Если Маркус меня отошьет, твоя жизнь превратится в ад, и мы разобьем здесь лагерь, пока он меня не простит.

— О боже.

— Именно так, лучше начинай молиться.

Моя улыбка исчезает, стоит мне направиться к черной двери, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Так. Все будет хорошо.

Надеюсь.

Глубоко вздохнув, я нажимаю на звонок.

Слышу, как он звонит внутри — звук долгий и громкий. Он всегда был таким громким?

Мой взгляд блуждает по сторонам в поисках не знаю чего. Хейз, предатель этакий, уже свалил, и я остался здесь совершенно один.

Может, Маркуса нет дома. Закусив уголок губы, я одергиваю куртку снизу, поправляю волосы, а затем замираю.

Я нервничаю. Блять. Я?Нервничаю?

Кто-нибудь, проверьте, не пересадил ли мне Джулиан чужую личность, пока вытаскивал из комы.

От этого психа вполне можно ожидать чего угодно…

Дверь открывается, и я застываю на месте, а все те слова, которые я еще недавно репетировал перед равнодушным Хейзом, словно вылетают в трубу.

Я знаю, что с тех пор, как неофициально умер, прошло три недели, но кажется, будто я только вчера видел, как он обнимал меня, пока из моего рта пузырилась кровь.

Сейчас, однако, он выглядит иначе.

Совсем иначе.

Серые спортивные штаны низко висят на бедрах, его голая грудь выглядит точно так же — с рельефными мышцами и свисающей цепочкой, — но плечи ссутулены, а лицо осунулось. Прежний блеск в его стальных глазах исчез, и теперь на их месте остались лишь два омута пустой серости.

Как когда мы только познакомились. Когда он казался бездушным и неживым.

Но больше всего меня пугает то, что при виде меня выражение его лица почти не меняется.

В его взгляде проскальзывает тень узнавания, но в основном он смотрит прямо сквозь меня.

Что я наделал?

— Эм, привет! — я неловко машу рукой в воздухе, напуская на себя жизнерадостный тон. — Сюрприз! На самом деле я не умер. Смешно, скажи же? Ладно, знаю, что ни хрена это не смешно, прости за тупую шутку. Я был в искусственной коме, спонсируемой демонами Джулиана. Долгая история, не буду тебя ею грузить. Но все, что тебе нужно знать — у тебя есть полное право винить во всем моего отца. Это он все спланировал, а я вообще был не в курсе происходящего вплоть до пары дней назад, когда очнулся. В общем, я пришел, чтобы все это рассказать. И раз уж я теперь знаю, что именно ты убил бабушку ради меня, то подумал, что тебе стоит знать, что я жив. Еще хотел извиниться за то, что вывалил на тебя всю эту травмирующую хреновню в том здоровенном письме. Это все мое альтер эго меня заставило, и Хейзу следовало просто сжечь его, а не отдавать тебе. Вот и все, наверное. Просто хотел поздороваться.

Я затаиваю дыхание, по сути, выпалив все это на одном слове. Отличная работа, Престон, умеешь ты, блять, вовремя растрепать языком.

За время моей тирады выражение лица Маркуса не меняется ни на йоту. Он молча слушает, глядя пустыми глазами и ни разу толком не встретившись со мной взглядом.

Понимаю. Будь я на его месте, тоже бы не захотел на себя смотреть.

— Мне правда очень жаль, — шепчу я, переминаясь с ноги на ногу, пока холодный воздух пробирает до самых костей. — Я пойму, если ты не сможешь меня простить, но буду продолжать просить прощения, пока ты этого не сделаешь.

Он делает шаг ко мне, а я отступаю назад, чувствуя, как тело дрожит от его близости.

Запах его лосьона после бритья пронзает нос, словно афродизиак, и я делаю глубокий вдох, вбирая его аромат в себя.

— Почему от тебя даже пахнет как от настоящего? — хрипло бормочет он, наклоняясь ближе. Теплый выдох на моей шее скользит вниз по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Я настоящий, Маркус, — я касаюсь его руки, и мои пальцы покалывает от прикосновения к его рельефному бицепсу.

Боже, сколько же времени прошло с тех пор, как я касался его в последний раз, и мое изголодавшееся тело оживает от одного лишь намека на его присутствие.

Он резко отшатывается назад, его глаза постепенно расширяются, пока он моргает.

— Ты… настоящий?

— Именно, — бормочу я, вжимая пальцы в его руку.

— Как…

— Я же только что сказал, это все из-за комы…

Он затаскивает меня в дом, и я шумно втягиваю воздух, когда он пинком захлопывает дверь и впечатывает меня в нее, крепко хватая за плечи.

Я морщусь от боли, вспыхнувшей в груди.

— Можешь ударить меня, если хочешь. Я это заслужил, только, желательно, не слишком сильно, а то у меня грудь все еще болит после пулевого ранения. Я не пытаюсь давить на жалость и строить из себя жертву, клянусь…

Маркус отпускает меня и делает шаг назад, проводя дрожащей рукой по волосам и лицу, прежде чем сжать челюсть, пристально наблюдая за мной.

Мое сердце начинает бешено колотиться, когда в его глаза возвращается тот самый цвет — яркий, стальной и такой родной, но теперь в них читается и боль.

Глубокая, резкая и неконтролируемая.

Это все из-за меня, да?

— Прости меня, — снова шепчу я.

Он переводит взгляд на меня, и в нем мелькает что-то мучительное, пока его рука сжимается в кулак.

— За что?

— За вранье. За письмо. За то, что ушел, когда ты просил меня остаться. Мне не стоило так поступать, и мне жаль.

— Ты должен извиняться совсем за другое, Престон, — он шагает ко мне, прижимая тяжелую, теплую ладонь к моему сердцу, совсем рядом с повязкой. — Ты должен извиняться вот за это, — за то, что заставил меня смотреть, как ты пытаешься себя убить.

Мои губы приоткрываются.

— Откуда…

— Думаешь, я бы не заметил этот суицидальный взгляд в твоих глазах, когда ты словил пулю за Вайолет? А я заметил, Престон. Я, блять, заметил, — он поджимает губы, его брови сходятся на переносице, а в глазах появляется блеск — пугающий и неправильный. — Ты обещал жить ради меня, но не сдержал слово.

— Я… мне жаль. Если это хоть что-то меняет, то когда ты держал меня на руках, я правда пожалел об этом. Я хотел бороться. Хотел остаться в живых. Думаю, отчасти именно поэтому я и не умер.

На его скуле дергается мускул, и я понимаю, что он изо всех сил сдерживает эмоции, когда из его гортани вырываются сдавленные слова:

— Зачем ты это сделал? Почему ты предпочел смерть мне?

— Нет. Я… — мой неровный выдох звучит резко и громко в повисшей тишине. — Я бы никогда осознанно не предпочел смерть тебе, Маркус. Ты это понимаешь?

— Но я видел, как ты это сделал, Престон! Ты хоть… — его тело трясет от силы собственных эмоций. — Ты хоть представляешь, каково это — смотреть, как ты вот так угасаешь? Мое последнее воспоминание о тебе — как ты захлебываешься собственной кровью!

— М-мне… жаль, — мой голос срывается, и я неуверенно протягиваю к нему дрожащую руку, но тут же опускаю ее обратно. Имею ли я вообще право касаться его после того, как причинил такую сильную боль?

Боже, что я наделал?

Я отступаю назад, шаркая подошвами ботинок по полу.

— У тебя есть полное право злиться. Можешь ударить меня, наказать, делать со мной все, что пожелаешь, но, пожалуйста… пожалуйста, не ненавидь меня, Маркус. Я смогу вынести что угодно, кроме этого.

— Я не могу тебя ненавидеть. Физически не способен на это. Даже когда злюсь на тебя, стоит мне увидеть, как ты вздрагиваешь и грустишь, как прямо сейчас, и мне хочется только одного — все исправить, — он шумно выдыхает, его голос дрожит. — Скажи мне, Престон, как мне все исправить, чтобы ты больше никогда меня не бросил?

— Я больше не оставлю тебя, обещаю. На этот раз серьезно. Тогда, — я делаю шаг к нему. — Мне было очень больно, и я думал, что позволить смерти наконец забрать меня — идеальный исход. Оказалось, что нет, и из-за этого пострадало много людей. Обещаю, что больше так не поступлю. Больше никогда не брошусь под пулю и буду серьезно относиться к своему лечению.

— С чего бы?

— Потому что… — я сглатываю, и этот звук эхом разносится между нами. — Я хочу, чтобы ты снова мне доверял. Что я никогда не сбегу и не причиню тебе боль, когда в моей голове станет слишком невыносимо. Что я больше никогда не позволю боли стать настолько сильной, чтобы выбрать легкий путь.

— Ты правда это сделаешь?

— Да. Ради меня. Ради нас, — я делаю еще один шаг к нему и обхватываю рукой его шею, поглаживая большим пальцем то место, где бьется его пульс. — Радитебя.

— Ради меня? — его голос смягчается, как и выражение лица.

— Да, ради тебя, — я поглаживаю его шею, чувствуя, как на сердце становится так легко и тепло одновременно. — Ты и так уже слишком много для меня сделал. Пришло время и мне отплатить тебе, хотя бы немного, за твое терпение. Ты заставил меня почувствовать себя любимым, когда я считал себя недостойным этой любви. Дал мне безопасное место, где я мог наслаждаться нашими маленькими играми, ни разу меня не осудил и не заставлял делать то, что мне не нравится. И где-то в процессе я начал испытывать… то, чего испытывать не хотел. Чувства, которые я пытался загнать так глубоко, чтобы они меня не задушили. Но к тому моменту ты уже был внутри меня, тек под моей кожей и жил в каждой мысли, которую я не произносил вслух. Ты стал частью меня, и не знаю, как это изменить. Не думаю, что смогу нормально дышать без тебя. И даже пытаться не хочу. Так что, если ты все еще готов быть со мной… если дашь мне шанс… я перестану убегать и встречу все проблемы лицом к лицу. Я больше тебя не подведу. Клянусь.

Он продолжает молчать, хотя его тяжелое дыхание эхом разносится в воздухе.

И меня начинает накрывать легкая паника, а кожа вспыхивает жаром.

— Я не говорю, что это будет легко. У меня в башке все еще полный хаос, и временами будет совсем хреново, так что я пойму, если ты не захочешь возиться со всей этой головной болью, но если ты готов быть рядом со мной, я буду очень стараться, ладно? Буду вовремя принимать таблетки и ходить к терапевту хоть каждый день, если понадобится. Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать, и перестану пытаться оттолкнуть тебя в те моменты, когда больше всего на свете мне хочется, чтобы ты был рядом. Я тоже буду о тебе заботиться, обещаю! У меня есть куча полезных навыков, помимо наличия денег и способности быть ходячим развлечением. Я могу возить тебя на машине, и… ну, я научусь чему-нибудь еще или заставлю Хейза это делать… Маркус? Скажи хоть что-нибудь, у меня такое чувство, будто я с пустотой разговариваю.

Он проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке.

— Скажи мне кое-что, Престон.

— Все, что угодно.

— Ты меня любишь?

— Люблю, — отвечаю я без колебаний. — Кажется, я уже давно в тебя влюблен. И любил даже, когда считал, что любовь — это боль.

— А сейчас? Ты все еще чувствуешь боль от того, что любишь меня?

Я коротко качаю головой, а затем прижимаюсь щекой к его пальцам.

— Нет, это не боль, даже если мой мозг и пытался обмануть меня.

— Тогда что?

— Безопасность и тепло, — я вонзаю зубы в нижнюю губу. — Мне сейчас очень хочется тебя обнять.

— Иди сюда, — он судорожно выдыхает, сгребая меня в охапку и зарываясь лицом в мою шею, его тихий шепот касается моей кожи: — Я думал, что потерял тебя. Думал… что больше никогда тебя не увижу. Это сломало меня. Я всерьез думал о том, чтобы последовать за тобой.

— Ох, Маркус. Прости меня. Мне правда очень жаль. Я больше никогда не заставлю тебя проходить через эту боль.

— Никогда?

— Никогда, — я прижимаю его к себе вплотную, крепче обнимая и запуская пальцы в его волосы. — Я никогда не уйду, даже если ты будешь умолять меня об этом.

Он сильно вздрагивает, его тело немного дрожит, и я продолжаю крепко его обнимать. Держу так, словно больше никогда с ним не расстанусь.

Потому что этогоникогда не произойдет.

С меня хватит пряток и побегов. Я не хочу причинять боль единственному человеку, рядом с которым могу нормально дышать.

Единственному человеку, рядом с которым чувствую себя живым.

Я еще сильнее зарываюсь в его объятия, желая защитить его от всего мира, но в то же время срастись с ним настолько глубоко, чтобы нас больше никогда не смогли разделить.

— Я бы ни за что не простил тебя, если бы ты меня бросил, Престон.

— Я бы сам себя не простил.

— Правда? А ведь однажды ты уже меня забыл.

— Забыл тебя? О чем ты вообще?

— Ты этого не помнишь, но впервые мы встретились в доме моего отца, когда были совсем детьми, — шепчет он мне в шею. — Нам было по семь лет, я собирал в саду цветы для мамы, а ты сидел на дереве и выглядел точь-в-точь как фея. Потом ты свалился прямо на меня, угостил конфетами и поздравил с днем рождения. Кажется, я влюбился в тебя именно тогда, малыш.

Я отстраняюсь, мое сердце бьется так сильно, что поднимается к самому горлу.

— Погоди. Тем мальчиком с маргариткой был ты…?

— Да, — он проводит руками по моей щеке и зарывается пальцами в волосы, касаясь меня повсюду, словно пытаясь проникнуть глубже под кожу. — Ты ведь забыл обо мне, да?

— Нет. На следующий день я вернулся, чтобы найти тебя, но никто из прислуги в доме тебя не знал. Поэтому я решил, что ты был моим воображаемым другом, — в детстве у меня их было полно, поэтому я не стал придавать этому особого значения. А! Теперь я понял, почему твои детские фотографии казались мне такими знакомыми. Потому что мы уже встречались! Вот почему ты назвал меня принцем фей, когда мы снова встретились на матчах в старшей школе — потому что думал, что я похож на фею…?

— Да. Мне было одновременно обидно и больно от того, что ты меня не вспомнил, хотя я, кажется, был влюблен в тебя с самого детства, малыш.

Мои губы дрожат, сердце сжимается под грузом слишком сильных эмоций, пока они не начинают переливаться через край. Он любил меня еще тогда?

Маркус? Меня?

— Я… был твоей первой любовью?

— Первойи единственной, — он улыбается. — Мама рассказывала, что на обратном пути домой я спросил у нее, можно ли мне на тебе жениться.

У меня сжимает грудь от невозможности осознать, насколько невероятным и нереальным кажется все происходящее.

— Возможно, тогда я тоже в тебя влюбился.

— Тебе не обязательно…

— Я серьезно. Мне было очень грустно, когда никто тебя не вспомнил, и у меня до сих пор где-то в школьном учебнике хранится та самая маргаритка. Это был первый раз, когда кто-то назвал меня красивым, но не как девчонку. А просто красивым. Мне это правда очень понравилось.

— Значит, ты все-таки меня помнишь?

— Конечно, помню. Я все уши прожужжал маме про тебя и даже назвал тебя Маргариткой… погоди! Только не говори мне, что тату с маргариткой…?

Он перехватывает мою руку и кладет ее себе на бедро, туда, где набита татуировка.

— Да, в честь тебя, мой принц.

— А я-то ревновал тебя к какой-то выдуманной девчонке, — я тихо смеюсь над самим собой.

— Тебе не нужно меня ни к кому ревновать, — он убирает мою ладонь со своего бедра, целует прямо в центр, а затем прижимает к своей щеке — мягко, трепетно. — Ты владеешь мной, Престон. И владеешь куда дольше, чем я готов был себе признаться. Я все пытался подобрать этому название — одержимость, зацикленность, желание притащить тебя к себе и держать там, где только я смогу тебя видеть. Но дело было совсем не в этом. Где-то в процессе это перестало быть просто желанием обладать тобой и превратилось в жизненнуюнеобходимость. Каждый день я просыпался с потребностью знать, что ты дышишь и все еще выбираешь всю эту запутанную херню между нами.

— Я всегда буду выбирать эту херню между нами, Маркус, — мои губы дрожат.

— Я тоже, малыш, — он снова целует мою ладонь. — Раньше я думал, что почти ничего не чувствую. Вообще ничего. Что та часть меня, которая должна была уметь любить, просто не развилась. Но потом появился ты — такой громкий, хаотичный и немного сломанный, — и внезапно все то, чего, как мне казалось, у меня нет, начало тянуть меня к тебе. Я смотрю на тебя, и все, чего мне хочется — это встать между тобой и всем остальным миром. И не потому, что я пытаюсь присвоить тебя себе, хотя и это тоже. А потому что я просто не выношу мысли о том, что кто-то иличто-то может тебя коснуться. Потому что каждая эмоция, которой, как я думал, я лишен… судя по всему, истекает кровью только ради тебя.

— Ох, Маркус, — выдыхаю я, касаясь губами его губ, окончательно тая от его слов. — Ты так попал.

— Правда?

— Да. Я только что решил, что больше никогда тебя не отпущу.

— Как и я тебя, малыш.

А потом я целую его, и он отвечает на поцелуй с медленной, сокрушительной уверенностью, пока я цепляюсь за него так, словно он единственная опора, удерживающая меня на ногах.

И, возможно, так оно и есть.

Раньше я думал, что любовь всегда приходит только вместе с болью, но этот мужчина доказал мне, насколько сильно я ошибался.

Показал, что можно любить глубоко, сильно, пусть даже немного хаотично, пока я не осознал, что больше не одинок.

И он сделает все, чтобы я больше никогда не был один.