Престон

— Останься сегодня на ночь.

Вот что сказал мне этот мелкий засранец.

И это был не приказ и не угроза, а, скорее, просьба.

И яостался. Чертов идиот.

Это была настолько ужасная идея, что я готов совершить харакири собственному мозгу.

Надо будет загуглить, как это сделать.

И раз уж на то пошло, поищу заодно, как, блять, перестать накручивать себя, потому что именно этим я сейчас и занимаюсь. Немного. Ладно, очень дажемного.

Я сегодня не пил таблетки, и, возможно, моя чересчур бурная реакция на парковке вызвана как раз этим. Маркус знатно вымотал меня безостановочным сексом, поэтому у моего мозга просто не осталось сил запустить этот знакомый ритм.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Раз за разом, сначала медленно, а затем начинает ускоряться.

Потому что Маркус спит, а я — нет.

И не буду.

До этого я притворился, что уснул, после того как мы приняли душ и он так охрененно мне отсосал, что я начал нести какую-то чушь, когда кончал ему в горло.

Вообще, я прям паршиво начинаю себя чувствовать из-за этого всего, потому что он постоянно отсасывает мне так, словно это сущие пустяки, а я никогда ини за что не смогу этого сделать.

Не будь я таким эгоистичным ублюдком, я бы, в конце концов, каждый раз сам его останавливал, но моему члену слишком уж нравится рот Маркуса.

И вообще, смогу ли я в принципе когда-нибудь ему отказать?

Я смотрю на его сонное лицо. Он лежит на спине, уснув в обнимку со мной, но я отстранился, потому что от прикосновений с его кожей у меня встает.

Да, после того как я кончил как минимум пять раз за эту ночь. Засудите меня за это.

И мне даже не надо было для это выводить его из себя.

Сейчас я лежу на боку, подперев голову ладонью. Это единственная нормальная поза, в которой я могу спать на этой маленькой кровати, где мы вдвоем еле помещаемся.

Я не могу перестать разглядывать его великолепное обнаженное тело. Он надел боксеры, и простыня прикрывает его живот, но я все равно вижу замысловатые звенья цепи, спускающейся по его шее, боку и торсу.

А еще маргаритка и кинжал, чьи чернила поблескивают в мягком свете лампы на тумбочке — которую он не стал выключать по моей просьбе.

Просто сделал это без лишних вопросов и неуместных шуток. Кивнул и обнял меня сзади, а затем коснулся губами чувствительной кожи за моим ухом, прошептав:

— Я рад, что ты остался, малыш.

Так что, да, сегодня явно не самый подходящий день для моего любимого хобби — сбегать.

Особенно, когда онтак меня обнимает, так разговаривает со мной.

Надо позвонить отцу и спросить совета, как не стать слишком мягкотелым и тупым, потому что в реальности Маркус не захочет оставаться со мной.

Особенно, когда узнает, что я для него опасен.

Вот почему я не ложусь спать — чтобы случайно, блять, его не убить, когда он ненароком прикоснется ко мне во сне.

Но и бодрствовать всю ночь — тоже не самое гениальное решение, потому что я продолжаю пялиться на эту маргаритку и кинжал, что только лишний раз провоцирует белый шум в моей голове.

Где сейчас, к слову, роятся самые разные запутанные сценарии, и самая главная мысль — что Маркус стопроцентно набил эту татуировку ради какой-то девчонки.

И это не его мама. Да, в его доме полно растений и цветов, но в основном это розы, значит, его мама любит именно их. Если бы тату было для нее, то и набил бы он розу, и не стал бы делать ее в таком интимном месте — которое можно увидеть только, когда он голый.

Кто, блять, произвел такое огромное впечатление на этого бесчувственного, непреклонного и злопамятного ублюдка, что он набил эту татуировку на своем теле?

Да, это мог быть просто, типа, прикольный эскиз, который он придумал сам, но ни хрена подобного. Я спрашивал его об этой татуировке, и тогда в его глазах появилось это отвратительно ностальгическое выражение, прежде чем он спрятал его за семью замками и сказал, что это секрет.

И поставил мне гребаный ультиматум — сначала узнать значение моей татуировки. А это я унесу с собой в могилу, но, честно говоря, уже думаю просто ему соврать, чтобы выудить всю правду из него.

Потому что я спрашивал его бывшую девушку Даллас — втайне от Кейна, потому что в последнее время он уже начал что-то подозревать, а допросы с пристрастием мне совершенно неинтересны.

В любом случае я спросил у Дестинис Чайлд17, знает ли она о какой-нибудь бывшей Маркуса, которую он сильно обожал и которая любила маргаритки. Втирал ей, что хочу потом, естественно, использовать ее против него. А Дефра ответила, что никогда не стала бы подвергать какую-либо девушку такой опасности, даже если бы знала.

— Ты вообще знаешь Маркуса? — она недоверчиво посмотрела на меня. — Этот парень не способен любить.

— Это не помешало тебе с ним встречаться.

— Ошибка, от которой я в жизни не отмоюсь. Знаешь, почему я бросила его всего через две недели?

— К тебе вернулся здравый смысл?

— В том числе, а еще он пытался пустить меня по кругу со своими товарищами по команде, — ее губы скривились.

— Да ладно?

— Ага. Он сказал, типа, что ему нравится смотреть, как его партнеров по сексу жестко трахают другие.

Интересно, делился ли он той девушкой, ради которой набил эту гребаную татуировку с маргариткой.

Мои пальцы подергиваются, и я представляю себе нож в руках, — как я режу, бью и, блять, уродую эту татуировку, пока она не превратится в кровавое, грязное и неузнаваемое месиво…

Господи.

Какого черта я дал волю этим кровожадным мыслям? И что это за… чувство? Чертова потребность обладать, приковать его к себе, чтобы у него никогда не было выхода.

И я еще говорил, что это просто секс, но кого я, блять, обманывал?

Ни за что на свете я бы не позволил использовать себя, как жадную маленькую шлюху, будь это просто секс. И не позволил ему так интимно прикасаться ко мне, обнимать меня…

Блять… Я позволил ему меняобнять.

Это все еще кажется странным, моя кожа покрывается мурашками, и иногда этодействительно причиняет боль похуже любого его удара ремнем, но ему не нравится, когда я держу дистанцию.

Думаю, если продолжу убегать, он просто меня бросит.

Какмама.

Я ерзаю, и синяки на моей заднице и бедрах адски горят. Маркус намазал их какой-то мазью, но они все равно болят.

С приглушенным стоном я немного ерзаю, чтобы рассмотреть его поближе. Изгиб его носа, жесткая линия челюсти — все в нем выглядит таким пропорциональным.

Непослушная прядь волос падает ему на лоб, и я нежно убираю ее, задерживая руку на его лице. Кожу немного печет, как и каждый раз, когда я прикасаюсь к нему, мое тело противится самой мысли о том, чтобы быть с ним так близко, но держаться от него подальше я не могу.

Не могу остановиться.

Даже если чувствую, что мои демоны разрывают меня изнутри на части.

И несмотря на их стоны, завывания и вспышки боли, я все равно не двигаюсь, позволяя своим пальцам задержаться на его теплой коже.

Был ли я когда-нибудь настолько очарован девушкой, которую трахал?

Черта с два. Никогда не лежал с ними в постели и не прикасался к ним.

Теперь я понимаю, что раньше секс был для меня просто бессмысленной разрядкой. Способом снять напряжение, имеющим такое же значение, как убийство и поножовщина.

Но все это было временным, — что длилось лишь мгновение, а затем тихо исчезало.

Да, я любил трахаться — власть, связывание, животная страсть, но все это было таким… пустым.

Секс с Маркусом — это совершенно другое, слишком интенсивное, всепоглощающее и… не пустое.

И я понятия не имею, как, блять, с этим справляться.

Мне кажется, что однажды он так глубоко в меня проникнет, — куда-то за пределами моего физического тела, — что я просто рухну, как карточный домик. Или, может, тихо и бесцеремонно лопну, как гребаный мыльный пузырь.

Но это будет не здесь и не сейчас.

Игнорируй. Притворись, что все в порядке.

Наверняка он ничего не заметит, ведь я всегда был мастером игры в идеальную жизнь.

Все это закончится еще до того, как он залезет мне под кожу.

От этой мысли у меня перехватывает горло, пока я просто на него смотрю.

Маркус выглядит таким умиротворенным, когда спит… не ворочается, не страдает от ночных кошмаров. Будто, нормальный.

Он шевелится, и я отдергиваю руку, когда он, моргая, открывает глаза. Секунду он смотрит на меня, и его губы растягиваются в ленивой улыбке.

В груди что-то екает, и где-то в ее глубине раздается глухой стук.

Блять.

Разве от простой улыбки я должен чувствовать себя так, будто нахожусь на грани срыва?

Маркус смотрит на настенные часы — на циферблате три часа ночи, — и его улыбка сменяется хмурым взглядом.

Нет, вернись. Улыбка мне нравится больше.

— Не можешь заснуть?

Его голос хриплый после сна и не должен звучать так сексуально. Просто к слову.

Он садится, матрас прогибается и скрипит под его весом, когда он тянется к моим боксерам и сжимает мою задницу.

— Из-за этого?

— Ай! — я отталкиваю его руку. — Размечтался. Вовсе нет.

— Я так и думал, — рокочет его голос. — Ты шлюшка, падкая на боль.

— Заткнись, — я прочищаю горло. — Лучше ложись обратно спать. Не думай обо мне.

— Не-а, — он откидывается спиной на изголовье кровати и ерошит мне волосы. — Я составлю тебе компанию.

— Тебе… не обязательно… — я замолкаю, потому что уже начинаю запинаться. — Я уже привык. Я мало где могу нормально спать.

Он хмурится еще сильнее.

— Даже, когда ты спишь у Джуда?

— Почти нигде, — шепчу я, и мое горло снова сжимается, словно сопротивляясь сказанным словам.

Словно они вот-вот взорвут меня вместе с собой.

Я сажусь рядом с ним, наши плечи соприкасаются, пока я выдавливаю улыбку, прогоняя дискомфорт.

— Джуд покупает мне всякую хрень, чтобы я лучше спал, но и от нее толку особо никакого, а у меня просто духу не хватает сказать ему об этом. Он так пытается мне помочь.

— Похоже, он тот еще любитель совать нос в чужие дела.

— Эй, — я толкаю его своим плечом. — Не говори так про моего лучшего друга, иначе я порежу тебя на такие мелкие кусочки, что родная мама не узнает.

— Лучший друг, говоришь? — его тон немного холодеет.

— Ага. Я с ним и в огонь, и в воду готов. С Кейном мы тоже близки, но с Джудом мы, типа, всегда были немного больше похожи.

— Вы не похожи. У вас абсолютно разные характеры.

— Да, но у нас было одинаково дерьмовое воспитание, с примесью проблем с мамочками, спонсируемое щепоткой стоических папочек.

— Как и у меня.

— Что у тебя? Нормальная мама?

Он щурится.

— Стоический отец. На самом деле, все даже хуже, потому что я никогда не был ему нужен.

— Может, оно и к лучшему, — я сглатываю. — Знаю, ты, скорее всего, все-таки не сможешь сбежать от нашего мира, но ты попадешь в него уже будучи зрелым и достаточно взрослый, так что сможешь за себя постоять.

Он смотрит на меня какое-то мгновение, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, а затем выпаливаю:

— Будь осторожнее с Сереной. Да, она твоя сестра, но родственные связи в «Венкоре» значат ровным счетом ничего. Хороший пример моя ненаглядная бабуля. Она бы отдала меня на растерзание ведьмам, если бы так могла обменять на наследника получше.

— Что?

— Ага. Старая карга считает меня позором фамилии Армстронгов, и, в общем-то, несильно ошибается, — я отмахиваюсь. — В любом случае, Серена не то чтобы плохая сама по себе, но она в близких отношениях с моим дядей Атласом и Джулианом… О, Джулиан — старший брат Джуда, и он типа настоящий психопат, помешанный на власти. В принципе, так можно сказать про каждого из них троих, так что если она обратится к тебе с какой-нибудь просьбой, просто будь осторожен, хорошо? Она и в жертву дьяволу будет готова тебе принести, если так сможет получить желаемое.

Его губы растягиваются в широкой ухмылке.

— Чему улыбаешься? Я абсолютно серьезно.

— Мне нравится, что ты за меня волнуешься.

— Кто? Moi18? — я делаю вид, что осматриваюсь по сторонам, в то время как шею обдает жаром.

Он тихо смеется, но не настаивает.

— У нас с Сереной есть уговор, но ты прав, доверять ей нельзя. Однако, я знаю, как с ней разобраться.

— Как?

— Через отца. Думаю, он единственный, кто может помешать ей причинить боль маме, — он проводит рукой по волосам. — Но я искренне ненавижу просить его о чем-либо.

Мне не нравится эта внутренняя борьба среди Осборнов, в центре которой оказался Маркус. Совершенно не нравится.

Всем известно, что Серена устраняет любого, кто представляет для нее угрозу. Что, если она решит, что Маркус — не возможность, а помеха? Что тогда?

Тогда ее навестит мой самый мерзкий демон.

Но, как говорит Кейн, это просто реакция, от которой толку будет мало, если она закатает Маркуса в фундамент одного из зданий своей семьи.

Что я могу сделать, чтобы не допустить такого исхода?

Маркус пристально смотрит на меня, склонив голову, и от выражения его глаз по моему телу пробегает дрожь.

— Почему ты так на меня смотришь? — тихо спрашиваю я.

— Любуюсь.

Боже. Я чувствую, как жар разливается по всему моему лицу. Надеюсь, яне краснею, как маленькая сучка.

— Разве ты мной еще не налюбовался?

— Нет. Никогда.

Ну пиздец. Теперь я уверен, чтокраснею. Божечки, и когда он научился быть таким очаровательным?

Мудак.

Его губы изгибаются в улыбке, и я хмурюсь.

— А теперь ты чему улыбаешься?

— Ты просто так очаровательно выглядишь.

— Перестань улыбаться.

— Но ты же сам говорил мне чаще улыбаться.

— Когда, блять, такое было?

— Давно. Ты сказал, что я красивый, когда улыбаюсь.

— То есть, да… — я осекаюсь, а он ухмыляется еще шире. Могу я, блять, умереть прямо сейчас, пожалуйста и спасибо?

Поверить не могу, что я в здравом уме назвал его красивым.

Серьезно, убейте меня.

Я прочищаю горло, пытаясь разрядить обстановку.

— Эй, Маркус?

— М-м-м? — его голос хриплый, и звучит он явно уставшим. Мне не по себе от того, что я не даю ему спать, когда он явно устал. Может, стоит прикинуться спящим, чтобы он перестал поддерживать мою дурацкую бессонницу?

Но сначала я должен спросить кое-что.

— Ты бы хотел делить меня с другими?

Он выпрямляется, ленивое выражение, которое раньше было на его лице, исчезает в ту же секунду, сменяясь прищуренным взглядом.

— С чего вдруг такой вопрос?

— Просто.

— А ты этого хочешь? — медленно спрашивает он. — Чтобы я делил тебя с другими? Смотрел, как тебя жестко трахает какой-то другой гребаный член…

— Ни черта подобного. Я же говорил, что ни один другой мужчина не прикоснется ко мне, — моя кожа покрывается мурашками, и я уже немного жалею, что задал этот глупый вопрос, потому что выражение лица Маркуса теперь невозможно понять, — оно плотно стянуто пеленой насмешливой, закипающей ярости.

— Тогда что? Хочешь, чтобы я смотрел, как ты трахаешь женщину?

Я пожимаю плечом, даже если эта перспектива не вызывает во мне никаких эмоций.

— Я подумал, что, возможно, этого хочешь ты. Слышал, ты подобным увлекаешься.

— Уже нет.

— И?

— И что?

— Мной бы ты поделился?

— А ты, Престон?

— Что?

— Ты меня слышал, — он склоняет голову набок, тон его голоса слишком спокойный, но его слова все равно глубоко меня ранят. — Ты бы сидел и смотрел, как я вдалбливаю свой член в задницу или киску, пока они кричат, стонут и…

— Я их, блять, убью, — огрызаюсь я, тяжело дыша. — Сунь свой член в любую другую дырку, и я перережу им их гребаные глотки. Не испытывай меня.

— Вот тебе и ответ, — он улыбается, дважды погладив меня по щеке, прежде чем опустить руку. — Никакой дележки, мы друг друга поняли?

— Но ты же к этому привык.

— Только не с тобой. Я отвергаю саму мысль о том, что кто-то другой может к тебе прикоснуться. И начинаю сходить с ума только от мысли об этом.

— Я тоже, — говорю я, прежде чем успеваю прикусить язык, и улыбка Маркуса становится шире.

— Рад, что мы поняли друг друга.

Его рука опускается на мое бедро, поверх боксеров. От ее тепла у меня начинает кружиться голова, так что я едва слышу, как он произносит:

— Ты правда не собираешься спать?

Я качаю головой, потому что его рука все еще на моем паху, и мне это слишком нравится, поэтому я совсем ни на чем не могу сосредоточиться.

— Даже немного? — уговаривает он, разминая плоть своими длинными пальцами.

— Лучше не надо, — рассеянно говорю я, гадая, не сдвинет ли он ее немного выше.

От этой мысли мой член подергивается.

Блять.

Снова?

Серьезно, член, соберись.

— Из-за того, что случилось в прошлый раз? — шепчет он. — Ты боишься показать мне эту свою сторону?

— Нет, я боюсь, что причиню тебе боль… — я поднимаю голову, внезапно осознав, что только что сказал. Блять.

Он околдовал меня своей рукой, и я начал нести какую-то чушь.

— Я хотел сказать… это… — я замолкаю, с силой вонзая зубы в нижнюю губу.

Маркус хватает меня за подбородок, просовывая большой палец между моими зубами и губой, пока я не отпускаю ее.

— Я же уже говорил тебе. Ты не сделаешь мне больно.

— Не будь так в этом уверен. Ты не знаешь, каким я могу быть, когда не в себе.

— Знаю, — он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Я видел тебя в том лесу, с ног до головы в крови, и видел твое состояние на вершине того обрыва и после одного из твоих ночных кошмаров. Явидел тебя, Престон.

— Нет! — огрызаюсь я, отталкивая его руку. — Это была просто прелюдия, а не я. Я говорил тебе, блять, держаться от меня подальше, Маркус. Я предупреждал тебя не хотеть меня.

Он хватает меня за затылок, притягивая к себе.

— Я сам решаю, чего я хочу, это понятно?

— Но ты хочешь ненастоящую версию меня!

— Я хочу ту версию, которая сейчас в моих объятиях. Разве она ненастоящая? — он проводит пальцами по моему затылку, щеке, подбородку, и я чувствую, как распадаюсь на части.

Мое прерывистое дыхание смешивается с его размеренным, и я останавливаю себя, чтобы ненароком не ляпнуть:

— Она — просто мираж.

Я прямо сейчас — всего лишь образ. Скопление атомов, молекул и гребаной химии.

Но он этого не поймет.

Поэтому я бесстрастным голосом говорю то, что для него будет проще услышать:

— Ты как-то спрашивал, какой у меня диагноз. Что ж, пожалуйста. Мне диагностировали антисоциальное расстройство личности. Некоторые признаки нарциссизма. Щепотка биполярного расстройства. И, о, иногда психотические галлюцинации. Поздравляю. Ты трахаешь ходячий справочник по психиатрии.

Я замираю в ожидании, когда упадет занавес и Маркус сдастся или хотя бы посмотрит на меня с тем встревоженным или жалким выражением лица, с которым обычно смотрят на меня другие.

Иди к черту, мозг, за то, что все испортил своим тупым защитным механизмом. Не мог позволить мне трахнуть его перед этим еще пару раз?

Нет, говорит один мой мозг другому моему мозгу. Вы слишком сблизились. Это опасно.

Точно.

Вот почему мы сейчас в процессе того, чтобы заставить всех меня ненавидеть или испытывать ко мне отвращение, пока вокруг не останется ни души.

Понял, король саморазрушения.

Возможно, тогда хоть в тот момент, когда рядом со мной не останется никого, у меня отсохнут яйца и я сдохну.

Пальцы Маркуса все еще поглаживают мою щеку, выражение его лица остается неизменным.

— И?

— И? — недоверчиво переспрашиваю я, а затем повторяю более громким голосом: —И? Я только что сказал тебе, что я псих.

— Ты не псих. Просто твой мозг устроен иначе.

Мой подбородок дрожит, но я поджимаю губы.

— Ага. Иначе в том смысле, что я убиваю людей просто для того, чтобы почувствовать себя нормальным человеком.

— …ладно.

— Это что еще, блять, за реакция такая? — я отталкиваю его, потому что от его прикосновений у меня мутится рассудок. — Я сказал тебе, что убиваю людей ради забавы, а ты просто говоришь «ладно»?

Он пожимает плечом.

— Если бы кто-то причинил боль тому, кого я люблю, я бы тоже совершил убийство.

Моя верхняя губа приподнимается в оскале, а мозг из кожи вон лезет, чтобы заставить Маркуса возненавидеть меня.

— Я причиняю им боль не потому, что они причиняют боль тем, кого я люблю. Я делаю это радисебя. Ради адреналина. Ради того короткого затишья, которое наступает после. Чтобы, блять, почувствовать себяживым. Разве ты не находишь это отвратительным?

— Каждому свое, принц фей.

— Перестань притворяться, что это нормально.

— А кто вообще говорит об адекватности? Мы оба далеки от этого определения, и честно, мне плевать на то, что ты убиваешь. Выживай любым возможным способом. Вот что важно. Если ради этого тебе придется окрасить мир в красный, так тому и быть.

Теперь я реально начинаю безостановочно дрожать.

— Сомневаюсь, что ты сказал бы то же самое, если бы я перерезал кому-то глотку прямо на твоих глазах.

— Наверное, я бы посчитал это даже сексуальным, если бы ты убил ради меня.

Мои губы приоткрываются, прежде чем я снова их сжимаю.

— Ты реально больной.

— Именно поэтому мы и совместимы, тебе не кажется?

— А что насчет тебя?

— А что я?

— Ты бы убил ради меня?

— Да.

Он произносит это без малейших колебаний, словно это само собой разумеющееся.

Я моргаю. Что-то теплое и пугающее сжимается у меня глубоко в груди.

Это, что, у меня сейчас замерло сердце?

Какого хрена?

— А ты, Престон? — Маркус хватает меня за подбородок, резко притягивая к себе. — Ты бы жил ради меня?

— Хватит шут…

— Я не шучу. Ты принадлежишь мне, помнишь? И раз уж ты мой, я говорю тебежить. Ради меня.

Я тяжело сглатываю, но ничего не говорю.

Не могу.

Мое горло настолько забито эмоциями, что, кажется, я вот-вот начну задыхаться.

— Пообещай мне, — говорит он тоном, не терпящим возражений.

— Л-ладно, — я прикусываю язык и пытаюсь отпустить его, потому что какого хрена я заикаюсь?

— Иди сюда, — Маркус крепче обнимает меня, утягивая за собой на кровать и прижимая к теплу своей груди.

Я не спорю, не сопротивляюсь, просто позволяю ему положить мою голову себе на плечо, пока его мускулистые руки обвивают меня.

На этот раз он обнимает меня спереди, положив подбородок мне на макушку.

— Спи. А я буду рядом.

Возможно, сказывается моя усталость или просто необходимость отдохнуть после нескольких дней бессонницы, а еще это может быть из-за объятий Маркуса. Его запаха и дыхания.

Возможно, вообще из-за всего вместе.

Но я крепко обхватываю его поперек живота и впервые в жизни закрываю глаза, зарываясь лицом в чью-то шею, а не в своих собственных демонов.

Все это плохо кончится.

Но прямо сейчас мне абсолютно плевать.