Я беру себя в руки. Надеваю на лицо выражение полнейшего безразличия. Хотя сердце так и скачет в груди.

Вспоминается разом всё! И то, как она кормила с ложечки Машеньку с Ваней. И то, как взяла на себя всю заботу о них, когда я простудилась. И то, как утешала меня, когда Ванька случайно дал мне пощёчину. Он не хотел. Просто так получилось…

— Расчёт ты получишь на карту! Вещи твои я сложу и отправлю курьером, — бросаю, идя мимо неё в гостиную.

Пакетов там нет. Люда уже, как это бывает обычно, отнесла их на кухню и расставила всё по местам.

Помню, как мы могли с ней часами болтать обо всём. О мужчинах, преимущественно! Она рассказывала мне, как ей не повезло с первым мужем. Он пил. Она сделала аборт от него, а потом не смогла родить.

Люда и в молодости была крупной девушкой. Такой, крестьянской наружности, я бы сказала. Она показывала мне свои фото. И моё сравнение её с Ноной Мордюковой очень ей польстило.

— Анна Аркадьевна, — тихо произносит она, — Аня?

У нас как-то сразу сложилось так, что она называет меня на «вы», а я её на «ты». Хотя и разница в возрасте. Но Люда сразу узаконила этот факт, как нечто обязательное. Мне поначалу было некомфортно это, а потом я привыкла.

— Я тебе всё сказала! — роняю холодно.

На ковре в гостиной до сих пор примят ворс в том месте, где они делали это. Я невольно опять вспоминаю эту сцену…

Люда! Тёплая, добрая, такая родная, своя.

Помню, как трудно мне давались первые наши попытки сотрудничать. Как я не решалась доверить ей своих детей. Самое дорогое, что у меня есть.

Но она своим опытом, своей безвозмездной любовью к моим близнецам, доказала обратное. Я однажды доверилась ей, впустила в свой дом, в свою жизнь. Напрасно!

— Аня? — стоит она в дверях. Уже джинсы надела. И рубашку свободную.

Но образ её в этом дурацком тесном переднике горничной, так и стоит перед мысленным взором. Теперь навсегда! Не стереть, ни словами, ни поступками…

— Как? Ты ещё здесь? — делаю притворно удивлённые глаза.

Люда, при всей своей крупногабаритности, никогда не проявляла жёсткость характера. Ни разу не кричала на детей! Умудряясь как-то иначе им внушить, что можно делать, а чего нельзя. Я по-хорошему, даже немного завидовала её умению. Я в то же время, сожалела, что ей судьба не дала своих.

А сейчас… Её массивный подбородок дрожит. Отчего и вся шея трясётся. Брови «домиком», нос покраснел.

— Умоляю, прости! — причитает она, — Я не знаю, как… что… Я не знаю! Я так виновата. Я не должна была, просто…

— Скажи, он тебя заставлял? — решаю я дать ей шанс оправдаться.

Пускай скажет, что он её вынудил к этому. Не знаю! Шантажировал чем-нибудь. Хотя, в подобное сложно поверить. Но Люда… Ведь это же Люда! Ведь не могла же она добровольно пойти на такое?

— Н-нет, — отрицает, — Просто я… Я помогала ему.

Я прекращаю дышать:

— Помогала? То есть вот это, — вожу я пальцем по очертаниям ковра, — Ты называешь помощью?

Слеза соскальзывает на щёку, и Люда её вытирает. При мне она редко плакала. Лишь однажды, когда Машенька нарисовала семью в своём детском альбоме. Там были я, Димка, Максим, Ванечка. Шустрик, само собой.

— А это кто? — указала я на фигуру.

— Это Люси, — проговорила Маняша и пожирнее обвела физиономию Люды на рисунке.

«Она ведь целовала моих детей, обнимала их, трогала», — в исступлении думаю я. И как она могла это делать, параллельно думая о том, что спит с их отцом? Уж не хотела ли она, как это случается в триллерах голливудских, занять моё место?

— Он любит вас, Анечка, — шепчет она, прикрывая ладонью скривившийся рот, — Он очень вас любит.

— Заметно, — киваю с усмешкой.

— Вы не понимаете! — порывисто ступает она ко мне навстречу. Но, увидев мой взгляд, остаётся стоять, — Он просто… Не мог…

— Ты повторяешь его же слова! — тычу в неё пальцем, — Вы два сапога пара! Вы пара, точно! Вот и живите вместе. Пожалуйста! Только не здесь, не в этом доме. В этом доме ноги твоей больше не будет, ты поняла меня?

Люда не рыдает, не умоляет меня. Но её скорбный вид… Как ножом по сердцу.

Ведь я же рассказывала ей свои тайны. Даже жаловалась на Димку, что он не воспринимает всерьёз моё увлечение йогой. И то, как я хочу ему доказать, что это хобби чего-то стоит.

И то, как мне его не хватает порой, когда он подолгу работает в офисе, или в своём кабинете. А хочется просто лечь на диван, как раньше. И уставиться в телевизор, в какой-нибудь тупой фильм, чтобы не думать ни о чём, а просто лежать и наслаждаться ничегонеделанием.

Я любила её! Боже мой. Как сестру. Как подругу. И я не знаю сейчас, кого из них двоих мне больнее терять. Его, или Люду.

— Если ты надеешься разжалобить меня своими слезами, то зря! — говорю.

Она шумно дышит:

— Я так виновата.

— Признание вины ничего не меняет, — бросаю.

— Только его… Вы простите его! — просит Люда.

— Ну, надо же! Какая забота, — смеюсь, — И как тебя в голове всё это умещается, а? Объясни мне! Ты, — надвигаюсь я на неё, — Глядя мне в глаза, врала, трахаясь здесь с моим мужем?!

И хотя я на голову ниже её, и меньше на несколько размеров. Но сейчас Люда кажется такой уязвимой и маленькой. Словно большой ребёнок, которого обидели и обозвали.

— Я не…, - пытается она, — Ему это было нужно. Я ведь даже не…

— Что?! — развожу я руками, — Ты мучилась? Не получала удовольствия? Ты знаешь, мне так не показалось!

Я снова тычу пальцем в ковёр. Как тычут кошкам, или собакам, указывая на место, которое метить нельзя. Это — мой ковёр! В этом доме всё моё. Конечно, и Димкино тоже. Но уж точно не Людино. Она в этом доме никто. С этого самого дня.

— Убирайся! — бросаю и вновь отхожу.

Не могу я видеть эти её полные слёз глаза. Эти брови «домиком». Это расплывшееся в гримасе обиды лицо.

— Я не могла отказать ему, — шепчет она.

— Так он принуждал тебя? Он давил? Шантажировал? Он тебе угрожал? — напираю опять, — Говори!

Она машет головой отрицательно.

— Значит, ты могла ему отказать, — выношу я вердикт, — Ты просто не хотела.

— Я вас очень люблю, — переждав всхлип, произносит она, — И детей так люблю! И Дмитрия Александровича, как человека.

Последнее вызывает у меня усмешку.

— Как человека? Ты уверена в этом? Потому, что всё человеческое с него слетело, пока он лежал вот на этом ковре!

Я опять тычу пальцем в ковёр. Будь он живым, покраснел бы. Нет! Прямо сейчас сверну его и выброшу. Видеть его не могу!

— Лучше со мной, чем с другими, — произносит Людмила.

Я задерживаю дыхание и удивлённо смотрю на неё:

— С другими? Какими другими? Так были другие? Ты знаешь других?

Она опять отрицательно машет:

— Нет! В том-то и дело, что не было. А могли быть.

Я понимаю, к чему она клонит. То есть, если бы не она, то он бы нашёл с кем это сделать. Нашёл на стороне. А она вроде как выступила миссионером доброй воли, желая спасти нашу ячейку общества от полного распада. Пожертвовав собой и своими моральными устоями. Хотя, я теперь сомневаюсь, что они у неё есть.

— Как великодушно с твоей стороны, — говорю, — Подставить плечо… Ой, прости! Не плечо, а…

Я не договариваю. А перед глазами опять эта сцена. Димка навзничь. В трусах. Член его так и рвёт ткань.

А Люда сидит у него на лице и жарко стонет…

Я отступаю, тру лоб, растираю виски. Жутко болит голова! Опять мигрень накатила. Всегда так, когда нервничаю.

— Сейчас, — шепчет Люда и грузной тучей проносится мимо.

Она лезет в один из наших ящичков. Она знает тут всё! Я, поначалу такая опасливая в её адрес. Помню, постоянно проверяла её «на вшивость». То там оставлю какое-то украшение, то тут. И смотрю потом, тронет она его, или не тронет. И Люда не трогала. И я постепенно начала доверять ей. И вот так, в одночасье, она умудрилась всё разрушить. Всё, до основания!

— Бергамот, — подносит она мне флакончик эфирного масла.

Я беру его. В борьбе с моей мигренью Людмиле не было равных! Бергамотом натереть виски. Сесть и прижаться затылком к чему-то горячему. А ноги разместить вровень с туловищем. Не знаю, где она всего этого нахваталась, но это работало…

А сейчас меня буквально тошнит от этого запаха. Я ставлю флакончик обратно на тумбочку. Потребность разбить что-нибудь исчезает, как только подумаю, что убираться придётся самой. Не просить же её? Напоследок.

— Уходи, пожалуйста, — говорю уже совсем другим, умоляющим тоном, — Мне очень больно тебя видеть сейчас.

Люда стоит возле меня, всего в паре шагов. И мне кажется, ещё мгновение, и она бросится на колени и станет умолять. И что я тогда сделаю? Сдамся?

Но она, только покачнувшись, молча, идёт в коридор. Там обувается. Тихо берёт свою сумку. Дверь хлопает.

Муж выбегает:

— Довольна?

Я потрясённо смотрю на него:

— Что?

— Ты её выгнала! — констатирует Димка и тычет в сторону двери.

— Ты можешь идти следом за ней, — пожимаю плечами.

— Да причём здесь…, - он погружает пальцы в волосы, ставит их дрыком, — Ты вообще не поняла ничего, Ань! Это не любовь. Это просто игра. Это моё, понимаешь, моё отклонение! Да, я больной, если хочешь! Можешь считать это болезнью!

— А она твоё лекарство? — качаю головой.

— Ань, — он прислоняется к той самой арке, где всего минуты две назад стояла Люда. И, наверное, уже час назад, застывала и я…, - Ань! Ну, подумай! Дай время нам всем? Я понимаю, что это шок. Я не хотел, чтобы так…

— А как ты хотел? — уточняю, — Вернее, не так! Как долго ещё ты хотел это делать за моей спиной?

Он прислоняется спиной к боку арки и сползает по ней вниз. Садится на пол, вытянув одну ногу.

— Не знаю, Ань! Сколько угодно, лишь бы семью сохранить.

— Господи, — впиваюсь руками в голову, — Уму непостижимо! Как всё это понять? Семью сохранить, изменяя мне с домработницей?

— Это не измена! — настойчиво требует Димка.

— Ах, точно! — усмехаюсь я с горечью, — Я и забыла. Ведь это игра!