Дома я оказываюсь в этот раз позже Андрея. Он забрал малышей и уже накормил их ужином. Нужно было случиться кризису в нашей семье, чтобы работе он стал предпочитать общение с детьми!

Младшие пребывают в счастливом неведении, а вот Максим то и дело возвращается домой затемно, уже сытый. Лишь бы только не сидеть за одним столом с отцом.

Я поднимаюсь наверх, чтобы увидеть детей и обнять их. Но, проходя мимо кабинета Зимина, слышу приглушённый разговор с кем-то по телефону.

В дверной щели видно, что он стоит, глядя в окно, прижав к уху смартфон. И не может меня видеть. Я застываю, стараясь быть бесшумной…

— Да… Ну, что я могу сделать? Нет… Ты, в самом деле, думаешь, что она способна понять? Нет, Людмила, она никогда не простит! Ни тебя, ни меня. Я не знаю, что делать…

Закрываю глаза, сглотнув и прикусив губу, чтобы ни издать, ни звука. Он разговаривает с ней. Прямо сейчас. У меня за спиной. Впрочем, разве это должно удивлять меня? Возможно, они даже встречаются тайно.

— Тебе проще, — слышу его усмешку, — Ну потому, Люд! Просто живи дальше и всё. Я помогу, чем смогу. А вот мне каково…

Он вздыхает:

— Нет… Прекрати… Я сказал, прекрати! Ты ни в чём не виновата. Если кто виноват, так это я. Да, именно так!

Очевидно, Людмила, в присущей ей манере, стала бичевать себя, обвиняя во всём? А наш «рыцарь в жемчужных доспехах», естественно, готов взять вину на себя.

— Я постараюсь… попробую. Не обещаю, нет! Может быть, если удастся вырваться куда-то втроём, без Анны.

«Втроём, без Анны», — лихорадочно перевариваю его слова. Он имеет ввиду себя и близнецов, так? Чтобы что? Чтобы увидеться с ней? Ну, конечно! Она наверняка умоляет о встрече.

Вот, дрянь! Грязная, лживая дрянь.

Кулаки так сжимаются, что ногти оставляют отметины на внутренней стороне ладоней. Я зажмуриваюсь, пытаясь погасить в себе ярость.

— Всё, до созвона, — вздыхает Зимин и кладёт трубку.

Я вхожу в кабинет мужа без стука. И устремляю на него уничижительный взгляд:

— С кем говорил?

Он растеряно замирает:

— Аня? А… ты уже дома? Я не слышал, как ты вошла.

— Да, ты был занят, — констатирую, — Ты разговаривал со своей любовницей. Ну, и как она там?

Прохожусь по кабинету до его стола, игриво дёргаю листочек из принтера:

— Привет мне не передавала?

Зимин не удостаивает вниманием мои колкости. Молча проглатывает их. Молчит, сцепив руки на груди.

— И чем же ты ей… помогаешь? Могу я узнать? — я повторяю его позу, тоже сцепив руки на груди.

Дима вздыхает:

— Деньгами! И только.

— Ах, вот как? — притворно вздыхаю, — Деньгами? Ты же наш благодетель! От семьи отрывает, чтобы любовнице помочь.

Зимин шумно дышит:

— Ты знаешь прекрасно, что её никуда не берут на работу. И всё благодаря тебе! Благодаря твоим… рекомендациям.

Да, действительно! Мне недавно звонила новая нанимательница Людмилы, её потенциальный работодатель. Конечно, она не смогла утаить телефон. Ведь в узком кругу все знают, где работала няня до этого.

Ну, я рассказала всю правду. Точнее, не всю! Я не стала позорить себя, говоря о том, что моя гувернантка спала с моим мужем. Я выдумала иную причину для расставания с Людой.

— Да что вы? — вздохнула на том конце провода женщина.

— Да, представляете! Все годы жила как родная, а тут начала воровать. То одно пропало, то другое. А потом наш пёс нашёл у неё под кроватью тайник, — на ходу сочинила историю, достойную кинематографа.

— Какой ужас! Спасибо вам, Анна, что сообщили всю правду, — поблагодарила меня женщина.

— Да, правду лучше знать, — согласилась я, — Она хоть и болезненная, но всё-таки лучше обмана.

Я хмыкаю. Едва ли не гордясь собой. Выходит, наша Людмила сидит без работы? Какая жалость! А как она думала? Расплата, она такая! А за свои грехи нужно платить.

— А ты ей плати! — предлагаю Зимину, — За… сеансы дрессуры.

Вижу, как желваки у него на щеках набухают, как темнеют от злости глаза.

— Замолчи, — шепчет он.

— А то что? — пожимаю плечами, — Накричишь на меня? Давай! Вперёд! А я расскажу близнецам всю правду о папе. Хочешь? Хочешь, я расскажу им, почему ушла их любимая няня? И что папа делал с ней?

Меня несёт, и я брызжу слюной, тычу пальцем в него. На какую-то долю секунды и правда, будучи в твёрдой уверенности, что сделаю это.

— Ты не посмеешь, — дёргается глаз у Зимина. И на лице у него, кроме злости, отражается страх. Страх разоблачения. Страх предстать перед своими детьми в этом позоре. Страх перестать был для них тем, кто он есть…

— Вы б хоть дверь закрывали! — слышу сзади.

В коридоре стоит Максим. Хмуро смотрит на нас.

— Сын! — меняется Димка в лице, — Зайди на минуту? Я хотел с тобой обсудить кое-что.

Лицо Макса искривляет усмешка:

— Ага, щас! Мне больше делать нечего.

Не дождавшись ответа, он уходит в свою комнату. Он прежде никогда не говорил так с отцом. Но раньше и отец для него был примером…

Я бросаю взгляд на Зимина. И на мгновение жалость к нему подавляет все прочие чувства. Что же он натворил с нашей жизнью? В какую яму закопал сам себя.

Решаю уйти, чтобы оставить его наедине со своими чувствами. Пускай позвонит своей любовнице, она его утешит!

Ужинаю в гордом одиночестве. Детвора уже поела. Максим, как в последнее время всегда, тоже поел у Лизы. А ужинал ли Зимин старший, меня не волнует! И то, что он предпочёл остаться наверху, мне только на руку.

Вечером, когда детвора наигралась, набегалась. И даже Шустрик устав, занял место в любимой лежанке. Я говорю:

— Так! А ну-ка быстренько наверх! Спать пора!

— Мам, а пускай папа нам сказку почитает! — кричат малые в один голос.

— Я могу почитать, — говорю, ощутив укол ревности.

— Не, пусть папа! — настаивают они.

Я усмиряю эмоции:

— Ну, папа, так папа.

Веду их наверх. Слежу, чтобы умылись и почистили зубы. Пока младшие облачаются в пижамы, я решаюсь зайти к Максиму.

— Не спишь? — стучусь в приоткрытую дверь.

Макс на кровати. Лежит, закинув ногу на ногу. На голове массивные «уши», в них играет что-то так громко, что я слышу даже от двери.

Увидев меня, он сдвигает наушники в сторону:

— Чё?

— Хотела спокойной ночи тебе пожелать, — произношу неловко.

Мы не говорили с ним толком, после того, как ему на голову, словно ушат холодной воды, опрокинулась эта ненужная правда.

— Ага, тебе тоже, — бросает Максим, и снова надвигает наушники.

— Макс, — прохожу я, вынуждая его обратить на себя внимание, — Я хотела с тобой поговорить.

У него на лице видно, что он не разделяет этого желания. Его разговоры не интересуют. Ему куда интереснее там, на планшете, в наушниках. Как будто он сбегает туда от реального мира. От жизни, в которой живёт.

— Ма, да не надо, — кривится Максим, — Всё я понял. Ты правильно сделала, что её выгнала. Я б за такое вообще…

Его лицо напрягается, и в этот момент отцовские черты проступают сильнее. Как же они похожи с Димкой! И тем больнее тот факт, что теперь даже эта похожесть уже ничего не спасёт.

— Мне очень жаль, что ты узнал об этом вот так, — не нахожу я слов.

— Вы когда разведётесь? — неожиданный вопрос сына ставит меня в тупик.

— Что? — поднимаю глаза на него.

— Ну, ты ж разведёшься с ним, да? Ты же его не простишь? — его взгляд упрекает. Как будто он просит меня согласиться. Как будто, если я откажусь и прощу, то уроню себя в глазах сына. Навсегда уроню…

Я сглатываю, пытаясь уйти от ответа:

— Всё сложно, Максим. Но, скорее всего, так и будет.

Он, отчасти удовлетворённый таким моим ответом, хмыкает и подёргивает ногой в такт музыке, что играет в его наушниках.

— Ладно, ма. Я всё понял. Считай, что поговорили, — подводит сын итог нашей «беседы».

Я вздыхаю тяжело и закрываю дверь, оставив его в одиночестве. Пускай, хотя бы меня он пока не ненавидит. И на том спасибо! А Димка. Наверное, он заслужил его ненависть?

Проходя мимо спальни близнецов, я слышу, как муж читает им сказку. Что-то про принцессу и дракона. Причём, он не просто читает. А произносит текст по ролям! То, превращаясь в злобного рычащего дракона. То, сделав голос писклявым и тоненьким, притворяясь принцессой.

Невольная улыбка пробегает по лицу. Я заглядываю внутрь сквозь щель и вижу голые пяточки Вани. И Машкину голову у папы на плече. Он сидит между ними на постели, держа в ладонях огромную книгу с картинками:

— Принцесса чуть улыбнулась: «А почему у тебя глаза такие грустные?». Дракон вздохнул, выпустил из ноздрей тоненькую струйку дыма и признался: «Все меня боятся. Никто не хочет дружить со мной. А мне так хочется узнать, что там за горами»…

Горло сжимается от боли и подступающих слёз. Как я могу разлучить их с отцом? Но и отдать их ему не могу! Что мне делать?

Иду спать, надеясь, что Дима, как водится, заснёт в кабинете. У него там расстелен диван, есть подушка и всё необходимое.

Но он появляется в спальне как раз в тот момент, когда я уже собираюсь погасить свет настольной лампы.

— Заснули, — на лице у него такое умиротворение, что на секунду я даже забываю обо всём. Как будто снова ныряю в ту прежнюю жизнь, где мы — счастливые родители троих прекрасных детей, и впереди у нас только хорошее.

— Хорошо, — киваю.

Но, вместо того, чтобы уйти, он входит в спальню, прикрыв неплотно дверь. Подходит к постели и садится на край. Не глядя на меня, вздыхает. Локтями опирается о колени. И сквозь футболку проступают округлые мышцы спины.

— Ань, я…, - произносит он сдавленным голосом.

Замираю и жду. Очередные извинения? Но разве этим исправишь то, что он сделал? Здесь даже время бессильно. И слова Максима: «Ты же его не простишь?», — до сих пор нарывают в груди.

— Что бы ты там ни думала, Люда, она ничего для меня не значит, — выдавливает он, наконец, — Прошу тебя, не забирай у меня близнецов! Макса я итак, похоже, лишился.

Он прячет лицо в раскрытых ладонях, потирая ими щёки так, точно желает стереть эту боль.

— Ну, а как ты хотел? — усмехаюсь, — Чтобы он спасибо тебе сказал за это?

— Я не знаю, — произносит в усталом отчаянии, — Не знаю, что делать! Что мне делать теперь?

Странно, что он спрашивает это у меня. У той, кто и сама понятия не имеет, что делать. Разводиться! Похоже на то. Но только развод этот ударит больнее всего не по Зимину, как мне хотелось бы, а по Машке с Иваном. Которые только-только оправились от ухода Людмилы.

— Спать, Дим, — говорю я, укладываясь поудобнее, — На данный момент только спать.

Он ещё пару мгновений сидит неподвижно. Затем рывком поднимается. И, не сказав мне ни слова, выходит из спальни, прикрыв за собой дверь.

Я выключаю настольную лампу. Лежу на боку и смотрю в глухую стену, на которой отражается оконный проём. Большим пальцем правой руки поглаживаю безымянный. На нём уже нет борозды от кольца. Как будто и не было.

Из глаз катятся слёзы. Я беззвучно глотаю их. Закрываю глаза, прерывая поток. Не хочу спать на мокрой подушке.