На вкус зелье оказалось, как ржавая вода с полынью.

Я проглотил, сначала скривился, а через десяток вдохов напрочь забыл про вкус, потому что мир вокруг изменился.

Я вдруг почувствовал энергию всюду. Она шла ко мне с разных сторон: из-под земли, из воздуха, из деревьев, из мокрой травы под ногами. Проходила сквозь меня и уходила дальше по своим делам, не задерживаясь. По ощущениям это было примерно также, как это бывало, когда Ника делилась со мной по связи. Только теперь я будто был тем самым аккумулятором, к которому энергия стекается отовсюду.

И энергии этой было очень много. Причём она так и норовила остаться внутри. Осесть, поселиться, обжиться. Я чувствовал, как она цеплялась за меня на выходе, словно просилась: я только немного побуду, у тебя хорошо. Но я старательно выгонял непрошеных гостей, потому что помнил, чем это чревато.

Но сколько не выгоняй, а энергии было очень много. Она будто толкала меня вперёд, а я не шёл, а парил как на крыльях. И это моя энергия, не заёмная. Видимо так себя чувствуют все практики… И я, значит, скоро смогу так же!

Я шёл к поляне, дышал полной грудью и, кажется, заново влюблялся в этот мир. Сердце в груди отбивало весёлую барабанную дробь.

А главное, меня больше не пугала мёртвая поляна. Я, кажется, понял, как всё работает. Всё зациклено и всё оживёт вновь, и так происходит постоянно. Этот круговорот смерти и рождения и есть жизнь… Ох, ну и забористое же зелье…

Я усилием воли смог взять себя в руки, хотя от обилия энергии внутри, так и тянуло сотворить что-нибудь этакое. Меня бы сейчас на кухню, я бы такое приготовил…

Я стоял посреди поляны и наблюдал за тем, как растут деревья вокруг… Ага, именно так. Я почти физически видел, как в деревьях пульсирует энергия. А еще я видел, как медленно, но верно оживает поляна. Пускай по самому краешку, но сам факт!

И мне нравилось следить за энергией. Я смотрел на небо в просвете крон, на птиц, круживших над поляной, и на огромный, спокойный, невозможный источник энергии, который стоял посреди всего этого и назывался дубом.

Елена тем временем дочерчивала круги на земле.

Она торопилась, весь процесс занял минуты три, но мне это казалось целой вечностью. Не терпелось приступить скорее.

Наконец она выпрямилась:

— Всё, Макс, садись в круг. Возьми у Ники какое-нибудь зерно и начинай растить, как договаривались.

Я кивнул и чуть ли не вприпрыжку влетел в центр круга.

Уселся на землю, вырыл пальцем ямку и вложил туда жёлудь. Тот самый, что уцелел после вчерашней микрокатастрофы. Присыпал его землёй, примял ладонью.

Сперва я пустил только ту энергию, что уже плескалась во мне благодаря зелью.

Пошло на удивление легко. Энергия во мне сама рвалась куда угодно, лишь бы двигаться.

Потом ко мне подошла Ника.

Она ткнулась носом в ладонь, и по связи хлынуло привычное тепло.

Тогда я попросил поддержки ещё и у дуба.

Дуб в этот раз поделился неохотно. Не отказал, как вчера, но и не влил водопадом, будто обиделся на что-то. Я даже почувствовал в этом нечто похожее на настороженность.

Во мне бурлило целое море энергии, которое я тут же гнал вниз, в землю, к жёлудю. Сквозь меня шёл поток, который врезался в почву подобно буру, и должен был напитать одно маленькое семечко.

Но несмотря на весь поток энергии, жёлудь не поддавался. Вернее, энергию он принимал, а о том, чтобы прорастать, даже и не думал.

Сначала я всерьёз этим озаботился, но тут же вспомнил, ради чего я здесь.

Из-за зелья в голове всё смешалось, мысли скакали, и я сместил фокус внимания, направив поток энергии с жёлудя на барьер.

Я почувствовал, как энергия ударила изнутри в стену барьера.

Стена дрогнула, немного прогнулась и завибрировала под точечными ударами.

Я усилил нажим. Барьер тут же начал раздуваться и растягиваться, будто резиновая жвачка, поглощая всё, что я в него вливал.

А дальше, следуя подсказкам Елены и здравому смыслу, я максимально сузил поток, сохраняя его интенсивность. Любую резину, как бы сильно она не тянулась, можно проколоть.

Я сжал поток до толщины иглы, выбрал одну-единственную точку и ударил туда всем, что было.

Барьер дрогнул, по нему прошла рябь, а в той точке, куда был направлен поток, образовалась глубокая лунка, которая тянулась и тянулась, но так и не прорвалась.

А следом я почувствовал поддержку Елены.

В меня хлынул дополнительный поток энергии из ядер. В ушах загудело, перед глазами поплыли пятна, и я понял, что вся эта дурная мощь, собранная из четырёх ядер, сейчас пройдёт сквозь меня.

Меня же разорвёт. Как лягушку, надутую через соломинку.

Каждую частичку моего тела затрясло, будто водопроводную трубу под предельным давлением. Я даже губу закусил, чтобы не заорать.

— Макс, всё в барьер, — услышал я сквозь гул крик Елены. — Ни капли себе не оставляй.

Под этим напором барьер завибрировал, как натянутая кожа огромного барабана. А в той точке, там, куда я бил энергетическим копьём, образовалась глубокая воронка.

Поток выдалбливал в барьере узкую и невероятно глубокую скважину. Он вгрызался, и мне на миг показалось, что стенки этой скважины уже начали крошиться.

Ещё немного осталось.

— Макс, приготовься! — предупредила Елена.

И тут энергия изменилась.

Она вдруг стала леденяще холодной. Внутри, за грудиной, начало расплываться обжигающе холодное облако. Как если бы кто-то воткнул мне в грудь шприц, наполненный льдом, и медленно нажал на поршень.

Это была энергия из ядра воды, наполненного смертью. Мои глаза были закрыты, но я будто наяву увидел, как ядро тает на ладони Елены и крошится, отдавая всю накопленную тьму до капли.

Я и без подсказок понимал, что эту дрянь нельзя держать в себе ни мгновения. Мне даже касаться её было противно, но она должна была пройти через меня и ударить в барьер.

А еще, по нашей задумке, вся энергия, отразившись от барьера, должна была стекаться в жёлудь, который по-прежнему отказывался расти, несмотря на весь вал энергии. Так он точно не прорастёт. Энергия смерти превратит его в пепел, и он истлеет, не родившись… Да и не до него сейчас! Всё в барьер! Максимальный напор! Всю мёртвую воду! Всё, что осталось от разрушенных ядер. Всё, что дали Елена, дуб и Ника! И всё, что во мне разогнало зелье.

И в этот момент барьер растянулся до предела…

Я почувствовал, что он дошёл до пиковой точки, дальше было просто некуда, только рваться.

Сейчас!

Вот сейчас он лопнет, и я…

Но он не лопнул.

Он вдруг отпружинил, как огромная рогатка, которую тянули-тянули, а потом ка-а-ак отпустили. Всё, что я в него вбил за эти минуты, неслось обратно одним ударом.

И не нужно было быть гением, чтобы понять, что сейчас будет.

Очнулся я уже в полёте.

Меня вышвырнуло с поляны, будто мешок.

Я кувыркнулся раз пять. Перед глазами мелькало то чёрная земля, то небо, а потом, я с хрустом впечатался спиной в дерево.

Очень надеюсь, что это хрустнул ствол дерева, а не позвоночник.

— Макс! Макс, что произошло⁈

Елена бежала ко мне через всю поляну, спотыкаясь.

— Макс! Получилось⁈ Я не понимаю, что случилось! Мы же почти дошли, я чувствовала, там оставалось совсем чуть-чуть! Ты прошёл?

Я сидел, привалившись к дереву, и не мог вдохнуть.

Перед глазами издевательски висели строки системного сообщения.

Внимание!

Попытка преодоления границы ранга не удалась.

Затрачен значительный объём личной жизненной энергии.

Ресурс тела снижен.

Необходимый срок до перехода на следующий ранг сокращён.

Осталось: 5 дней 4 часа 17 минут.

Поторопитесь, иначе ваше тело будет разрушено, а путь закончится, не начавшись.

Я перечитал дважды. Комментариев не было.

— Макс, ты чего смеёшься? — Елена присела рядом и схватила меня за плечо. — Так мы прошли?

А я сидел под деревом с отбитой спиной и хохотал. Хотя этот смех скорее был похож на стон умирающего.

Но я ничего не мог с собой поделать. Из меня лился безудержный хохот, и я даже не пытался его сдерживать.

Тут бы плакать. Только слёзы я оставлю предыдущему хозяину тела.

Ситуация вышла достойная античной комедии. Хотя, если припомнить, в античных комедиях всё заканчивалось хорошо, а плохо заканчивалось в трагедиях.

— Нет, Елена, — сказал я, отсмеявшись. — Ничего не получилось.

— Совсем?

— Совсем.

— А чего тогда ржёшь⁈ — нахмурилась она.

— Кое-что всё же произошло.

— Что же? — она подалась вперёд.

— Срок моей жизни уменьшился.

— Как, уменьшился? — не поняла Елена.

— Утром мне оставалось девять дней, а теперь пять.

Она села на землю и растерянно уставилась перед собой.

— Но как же так?.. — она мотнула головой. — Макс, давай попробуем ещё раз. Прямо сейчас. У нас же почти получилось, я чувствовала эту трескающуюся воронку, она была!

— Ну уж нет, — качнул я головой.

— Макс!

— Мы больше не попробуем, — сказал я. — Во всяком случае, не сегодня.

Она вцепилась в свою сумку.

— А может, что-то пошло не так? Может, дело в какой-то мелочи? — Она заговорила быстро, лихорадочно. — Растение! Что за растение ты выбрал?

— Жёлудь, — невозмутимо ответил я.

Елена помолчала.

— Жёлудь? Макс, ну ты в своём уме⁈ — она даже вскочила. — Это же дуб! Это его поляна, его земля! Он не потерпит конкурента у себя под корнями! Вот в чём дело! Я уверена! Давай выберем другое: бодрянку, редкоцвет, редьку, да что угодно!

— Нет, Елена. Дело не в этом.

— А в чём⁈

— Видимо, этот барьер не удастся так пробить, — сказал я.

Прозвучало это до того мрачно, что я сам поморщился.

— А мёртвая энергия? — она не сдавалась. — Неужели, совсем не сработала? Барьер должен был ослабнуть!

Я пожал плечами и тут же зашипел, потому что спина отозвалась болью.

— Что-то может и сработало.

И тут мой взгляд упал ей за спину.

Там, в самом центре поляны, где я только что сидел, поднимался росток.

Не хилая петелька, а настоящий дубовый прутик — упрямый, прямой, в две ладони высотой, с четырьмя развернувшимися листьями. Он пробился сквозь чёрную мёртвую землю и тянулся к свету так, точно ничего вокруг и не произошло.

Вот только листья у него были не зелёные, а пепельно-серые, как зола. Они едва шевелились от ветра, только очень плавно, будто были сделаны из шёлка.

— Ну хоть кому-то стало хорошо, — сказал я.

Елена обернулась, увидела росток и надолго замолчала.

* * *

Назад мы шли хмурые.

Спина саднила так, что я то и дело останавливался и стоял, пережидая вспышки боли. Елена рассуждала вслух.

— Я не понимаю, что пошло не так, — говорила она. — Энергия смерти должна была сработать. Она разъедает связи, я это проверяла, я и на костях проверила и на тыкве… А может, дело в том, что она не та? Может, нужна другая? А, Макс?

— Может, — поддержал диалог я.

— Или, может, нужна настоящая смерть, — она резко остановилась. — Не энергия, а смерть. Та самая пресловутая жертва. Может в этом разница, а?

— Может, — повторил я.

— Макс, ну поговори со мной, — Она забежала вперёд и пошла спиной, глядя мне в лицо. — Я расстроена не меньше твоего!

— Да, Елена. Конечно.

А про себя добавил: не ей ведь умирать через пять дней. А всё и правда закончится смертью. Моей.

Но я тут же себя одёрнул.

Она-то тут при чём? Елена не спала ночь, разбирая чужую головоломку. Она сделала всё, что могла придумать, и придумала, между прочим. Никто не мог предугадать такого исхода.

Винить её было не за что и незачем. Просто я очень устал. Мы оба устали.

— Может, барьер всё же дал трещину? — не унималась Елена. — Может, он теперь слабее? Может, он потому и отбросил тебя так сильно, что понял: ты сейчас пройдёшь, а он не хочет пропускать?

— И что ты предлагаешь?

— Попробовать ещё.

— И что тогда? — я посмотрел на неё. — У меня останется два дня жизни вместо пяти?

Елена осеклась.

— Прости, — сказала она тихо. — Я так хочу тебе помочь, что, похоже, и правда рискую тебя погубить.

Мы прошли несколько шагов молча.

— Просто я терпеть не могу, когда помогаю, а спасти не выходит, — сказала она вдруг. — Терпеть не могу терять тех, кто ко мне обратился. Это, как будто я обманула.

Она закусила губу, и я увидел, что на глазах у неё выступили слёзы.

— Ну-ну, Елена, — я неловко тронул её за плечо. — Не расстраивайся. Просто бывают такие пациенты, которых… непросто вылечить. — Я чуть не сказал нельзя. И откуда во мне столько фатализма?

И тут моё внимание привлекла птица. Она принялась кружить над моей головой, будто желала быть замеченной.

Она назойливо мельтешила и суетливо махала крыльями.

Маленькая. Серая. С рыжей грудкой… Так, а я ведь знаю эту птицу!

Стоило мне на неё посмотреть, как она сделала еще петлю, махнула хвостом, будто говоря: «Давай за мной» и тут же умчалась вперёд.

Я невольно прибавил шагу.

— Макс! — вдруг воскликнула Елена и встала как вкопанная.

— Что ещё? — терпеливо спросил я, готовясь выслушать очередной гениальный план.

Я обернулся, но она смотрела не на меня, а вперёд.

Я проследил за её взглядом.

И увидел его.

Сегодня прямо день встреч.

В зарослях стоял тот самый олень.

Он замер на прогалине шагах в двадцати от нас, и утреннее солнце особенно красиво падало ему прямо на рога, отливая тёплым медовым золотом.

Птица, довольная проделанной работой, описала пируэт вокруг рогатой головы, чирикнула напоследок и умчалась вверх, растворившись в кронах.

Отчего-то, при виде Оленя, стало ещё грустнее.

— Ты говоришь жертва? — произнёс я. — Представь, если бы мы его убили, а это бы не помогло.

Но Елена не собиралась слушать.

— Гляди, Макс! — ахнула она.

Голова у зверя была слегка опущена. Он смотрел на меня, и в его глазах сейчас плескались боль и тоска.

Он переступил с ноги на ногу и шагнул вперёд. Я увидел, что весь его бок покрывала кровь. Она струилась по левому боку, по задней ноге, до самого копыта. И крови было много. Бок был распорот, рана шла от рёбер к бедру.

— Макс. — Голос у Елены сел. — Выходит, вот он, шанс.

Я промолчал.

— Чёрт. — Она мотнула головой и натурально всхлипнула. — Не думала, что скажу такое. Но, похоже, это единственный Вариант. Мне самой тошно от того, что этого зверя придётся убить, но… но вот же он. Вот знак. Я уверена, что он не просто так сюда пришёл именно сейчас, а для того, чтобы ты его убил и смог выжить.

Она говорила ещё что-то. Я слышал, что Елена плачет, но даже не взглянул в её сторону.

Я смотрел на оленя, а олень смотрел в ответ, и казалось, что мы понимаем друг друга без слов.

Ему было очень больно. Я это видел по тому, как он держал ногу, как ходили бока, как расширялись ноздри и дрожали веки.

Но царственный зверь не мог позволить себе показать слабость. Никому и ни при каких обстоятельствах. Тем более людям. Тем более мальчишке нулевого ранга.

Поэтому он выпрямился, принял свою обычную осанку и гордо задрал голову, глядя на меня спокойным, невозмутимым взглядом.

Только глаза, наполненные болью, его и выдавали.

И я шагнул вперёд.

Ника, что всё это время сидела на моём плече, несмотря на боль в спине, спрыгнула на землю и юркнула в ближайший куст. Из зарослей теперь блестели её испуганные, и вместе с тем очень любопытные глаза. Приближаться к оленю она явно опасалась.

Зато я как заворожённый шагал вперёд.

Я подошёл почти вплотную.

Олень был огромный. Его голова возвышалась надо мной на добрый метр, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

Зверь не шелохнулся.

Он просто стоял и смотрел, и во взгляде его было понимание. Он знал, зачем я иду. Он знал, куда вела его судьба, и был к этому готов.

В отличие от меня.

Да уж… Неужели это тот самый момент, к которому меня вели и дерево, и Елена, и все эти дни?

Я очень медленно вытянул руку.

Олень проследил за движением, но не отпрянул. Даже ухом не повёл.

Я положил ладонь ему на шею.

Под шкурой перекатывались тугие бугры мышц. Я почувствовал, как под ладонью бьётся крупная вена, толчок за толчком.

Олень знал, что он силён и могуч. И он совершенно точно понимал, какое благоговение положено испытывать человеку, которому позволили прикоснуться к этой шкуре.

Я шагнул ещё ближе и почти обхватил рукой его могучую шею.

Олень не противился и, кажется, даже прикрыл глаза, готовясь встретить свою судьбу.

Будто оттягивая момент, я присмотрелся к его ране и разглядел следы крупных зубов.

Что же за хищник осмелился напасть на него? Кто в этом лесу не побоялся вцепиться в зверя, который сам почти четвёртого ранга?

В одной из ран засел обломанный клык…

Сколько же ещё всего неизведанного в этих лесах.

А потом я обнаружил, что моя правая рука будто сама собой легла на рукоять кинжала. И я её туда не клал. Она сама.

Олень заметил мой жест, но никак не отреагировал. Лишь отвёл взгляд и посмотрел куда-то вдаль, сквозь Елену, сквозь деревья, куда-то в небо.

Наверное, думал о своём небесном пути.

Я потянул кинжал из ножен.

Стало так погано на душе, как не было, пожалуй, ни разу за все эти недели.

Кинжал, как назло, вышел легко и абсолютно беззвучно. Лезвие поймало солнечный луч и сверкнуло.

Елена стояла шагах в двадцати и наблюдала.

Я услышал, как она затаила дыхание. Ей было больно смотреть на происходящее, но она смотрела и не могла отвести глаз.

И тогда я сделал то, что должен был.

Во мне всё ещё бурлила энергия.

Я получил очень сильный удар, едва не переломал спину, счётчик над головой отсчитал мне минус четыре дня, но энергия зелья никуда не делась. Она гуляла во мне и просилась наружу.

Я направил струю воздушной энергии в клинок, затем потянулся и… медленно вытащил застрявший в ране клык из бока оленя.

Он слегка вздрогнул от боли, но остался на месте. А затем я направил мощный поток энергии жизни прямо в рваную рану.

Не знаю, почему он не лечил себя сам. Может, не умел или ему это было недоступно. Зато умел я.

Я отдал всё, что накопил. А когда своего не хватило, я потянул энергию из всего, что было вокруг. Даже до дуба попытался дотянуться. Но был предельно аккуратен, потому что чёрная поляна всё ещё стояла перед глазами.

Я брал ровно столько, сколько нужно, чтобы не убить жизнь вокруг, но всё равно трава под ногами стала желтеть и жухнуть. С соседнего дерева посыпались листья. Куст в трёх шагах вдруг осел прямо на землю, свернувшись, будто остриженный. Какая-то птаха сорвалась с ветки и стремительно умчалась прочь, подальше от того, кто высасывает жизнь из округи.

Но убивать я никого не собирался. Я лишь хотел исцелить рану.

А потом я почувствовал, как сам зверь начал делиться со мной.

Похоже, этому оленю и правда не была доступна энергия жизни.

Иначе как объяснить, что в меня полилась чистейшая энергия без примесей. Абсолютно без окраса. Ни земли, ни камня, ни природы, ни жизни, ни воздуха.

Просто энергия. Чистая, кристальная, обжигающая своей свежестью, как ключевая вода в жару.

Такой я и не встречал никогда. Хотя, какие мои годы?

Вскоре я увидел результаты своих трудов. Сначала медленно и плавно, а потом всё стремительнее, рана стала затягиваться и смыкаться.

Края сошлись, шерсть закрыла повреждение, и от длинного рассечения остался только тёмный след запёкшейся крови на шкуре.

Олень опустил голову, его огромный лиловый глаз оказался на одном уровне с моими. Он очень внимательно посмотрел на меня. Я и шелохнуться не решился.

Олень моргнул, а затем легонько боднул меня в плечо своим широким лбом. Постоял так, а затем царственно выпрямился, повернулся к чаще и неспешно пошёл в глубь леса. Через десяток шагов заросли сомкнулись за ним, и он исчез, будто и не было.

Я так и стоял с кинжалом в опущенной руке.

Где-то за спиной обессиленно осела на землю одна очень красивая и абсолютно эмоционально выжатая знахарка.

— Даже не пойму, — сказала Елена. — Ты, Макс, дурак или очень хороший человек?

Я убрал кинжал в ножны и вздохнул.

— Одно другому не мешает.