На следующий день Эндрю Стюарт послал за доктором, а спустя еще несколько часов приехала сиделка. По Квинс-Шор и Корнерс пошли разговоры о том, что у Джейн Стюарт острая форма воспаления легких.

Джейн не могла ясно вспомнить что-либо из тех первых дней болезни. Она лежала в горячечном бреду. Появлялись и исчезали смутные лица: измученное – папино, встревоженное – доктора, с белым чепцом – медсестры. И, наконец, еще одно… только это, должно быть, сон… мама не могла оказаться здесь. Даже если ей чудился едва уловимый аромат ее духов. Мама в Торонто – далеко-далеко.

Что касается ее самой, Джейн не знала, где находится. Она была потерянным ветром, ищущим потерянное слово. Без этого слова она не могла перестать быть ветром и снова стать Джейн Стюарт. Однажды ей померещился женский плач и голос: «Все еще есть надежда, крохотная надежда». И снова, спустя долгое время: «Сегодня кризис. Он должен разрешиться в ту или иную сторону».

– И тогда, – ясно и четко проговорила Джейн, напугав всех присутствующих, – я найду потерянное слово.

Джейн не знала, сколько прошло времени до момента, когда она поняла, что она снова Джейн, а не потерянный ветер.

«Я умерла?» – размышляла она. Джейн с трудом подняла руки и посмотрела на них. Они ужасно похудели, и Джейн не хватало сил держать их на весу, но она пришла к выводу, что все-таки жива.

Она была одна – не в своей комнатке в Лантерн-Хилл, а в папиной. Сквозь окно виднелись сверкающий залив и нежное эфирно-синее небо над призрачными дюнами. Кто-то (позже Джейн выяснила, что это была Джоди) собрал первые ландыши и поставил рядом с кроватью.

«Я… знаю… что дом… прислушивается», – подумала Джейн.

К чему прислушивается? На пороге сидели два человека. Джейн чувствовала, что знает их, просто никак не может вспомнить. Она слышала обрывки фраз, хотя они и произносились приглушенными голосами. В тот момент те слова ничего не значили для Джейн, но она запомнила их… запомнила навсегда.

«Милая, я не имел в виду тех ужасных вещей, которые тебе наговорил»… «Если бы я только получила твое письмо»… «Моя бедная крошка»… «Ты думал обо мне хоть раз за эти годы?»… «Думал ли я о чем-либо другом, любимая?»… «Когда пришла твоя телеграмма, мама сказала, я не должна… она бушевала… как будто что-то удержит меня от того, чтобы приехать к Джейн!»… «Какие мы глупцы… уже поздно умнеть, Робин?»

Джейн мучительно хотелось услышать ответ на этот вопрос. Она чувствовала, что это имеет огромное значение для всего мира. Но со стороны моря налетел ветер и захлопнул дверь.

– Теперь я никогда не узнаю, – жалобно прошептала она вошедшей сиделке.

– Что не узнаешь, милая?

– Что она сказала… женщина на пороге. Ее голос так похож на мамин.

– Это и есть твоя мама. Твой отец телеграфировал ей, как только послали за мной. Она все время была здесь. Если будешь хорошенько себя вести и не станешь волноваться, то сегодня вечером сможешь на нее взглянуть.

– Значит, – слабо проговорила Джейн, – мама смогла хоть раз пойти наперекор бабушке.

Но прошло еще несколько дней, прежде чем Джейн разрешили поговорить с родителями. Они вошли вместе, держась за руки, и остановились, глядя на нее. Теперь в комнате находилось три счастливых человека. Джейн прежде не видела их такими. Они словно испили из неведомого колодца жизни, и этот глоток снова обратил их в молодых влюбленных.

– Джейн, – проговорил папа, – два дурака немного набрались ума.

– Это я виновата, что мы не набрались его давным-давно, – добавила мама со смесью слез и смеха в голосе.

– Женщина! – Как чудесно папа восклицал «женщина»! И мамин смех… смех ли это – или перезвон колокольчиков? – Я не позволю вам оскорблять мою жену. Твоя вина, ну конечно! Я запрещаю снимать с меня хоть толику вины. Посмотри на нее, Джейн… на мою крошечную золотую возлюбленную. Как ты ухитрилась выбрать такую восхитительную мать, Джейн? Я влюбился в нее заново, как только увидел. Теперь нам всем придется пойти и поискать потерянные десять лет.

– Мы будем жить здесь, в Лантерн-Хилл? – спросила Джейн.

– Всегда, когда не будем жить в других местах. Боюсь, с двумя женщинами я теперь никогда не закончу эпос о Мафусаиле. Но мы это компенсируем. Думаю, нас ждет золотое время. Как только ты снова окажешься на коне, первоклассная Джейн, мы все отправимся в Бостон. Мне ведь нужно встретиться со своей книгой. Лето проведем здесь, а осенью… сказать по правде, Джейн, мне предложили отличное место помощника редактора в «Субботнем вечере» с хорошей зарплатой. Я хотел отказаться, но теперь, полагаю, соглашусь. Как тебе такая мысль, Джейн? Зимы в Торонто – и каждое лето в Лантерн-Хилл?

– И нам больше не придется прощаться. О, папа! Но…

– Никаких «но». Что такое, дорогая и дражайшая?

– Мы же не будем жить в доме шестьдесят по Джой-стрит?

– Ни в коем случае! Конечно, нам придется подыскать дом. Как ты живешь, гораздо важнее того, где ты живешь… но нам нужна крыша над головой.

Джейн подумала о маленьком каменном домике в Лейксайд-Гарденс. Его ведь еще не продали. Они купят его. Он оживет… они оживят его. Темные окна зажгутся приветственным светом. И бабушка, расхаживая по шестидесятому дому, подобно злой старой королеве, больше не сможет причинить им вреда. Больше никаких недопониманий. Она, Джейн, понимала их обоих и могла переводить с одного языка на другой. И следить за хозяйством. Все складывалось как нельзя лучше.

– О, папа! – воскликнула счастливейшая из всех Джейн на свете. – Я уже нашла подходящий дом.

– Так я и знал, – отозвался папа.