К собственному ужасу, на следующее утро она проснулась поздно и, сбежав по лестнице, увидела необычайное зрелище: папа возращался от Джимми Джонов с креслом-качалкой на голове. В руке он нес решетку.

– Пришлось одолжить, чтобы запечь треску, Джейн. И миссис Джон заставила меня забрать стул. Сказала, он принадлежал тетушке Матильде, а у них больше кресел-качалок, чем времени, чтобы на них сидеть. Я сварил кашу, так что треска – за тобой.

Джейн запекла треску, а заодно и свое лицо. Рыба вышла превосходной, а вот каша оказалась немного комковатой.

«Наверное, папа не очень хороший повар», – с нежностью подумала Джейн и героически проглотила все комки. Папа – нет: он разложил их по краю и шутливо посмотрел на нее.

– Я умею писать, Джейн, но не умею варить кашеобразную кашу.

– Тебе и не придется, я больше не просплю, – пообещала Джейн.

Нет в жизни ничего сладостнее радости от свершения. Джейн поняла это в последующие недели, пусть и не облекая в те же слова. Дядюшка Гроб, которого на самом деле звали Грабб, а племянников и племянниц у него отродясь не бывало – главный мастер на побережье Куинс, – оклеил все комнаты обоями, заделал крышу и починил ставни, покрасил дом в белый цвет с зеленой отделкой и научил Джейн, когда и где копать моллюсков. У него было приятное розоватое старческое лицо с бахромой из пучка седых волос на подбородке.

Джейн, полная кипучей энергии, работала не покладая рук, прибирая за дядюшкой Гробом, расставляя мебель по мере того, как ее приносил папа, и развешивая по всему дому занавески.

– Эта девочка умудряется находиться в трех местах одновременно, – покачал головой папа. – Не представляю, как это у нее выходит… Волей-неволей поверишь в черную магию.

Джейн оказалась вполне смышленой и справлялась практически со всем, за что бралась. Ей нравилось жить там, где ее способности могли быть по достоинству оценены. Это ее собственный мир, и в нем она играла важную роль. От зари до зари ее переполняла радость. Жизнь превратилась в нескончаемое приключение.

Если Джейн не прибиралась, то занималась готовкой. Каждую свободную минуту она штудировала «Поваренную книгу для начинающих» и ходила по дому, бормоча что-то вроде: «Все ингредиенты в равных пропорциях». Поскольку она неоднократно наблюдала за Мэри и от природы обладала даром к приготовлению пищи, дела шли поразительно хорошо. С самого начала ее печенья пропекались, а жаркое получалось мягким. Но однажды она прыгнула выше головы и на десерт приготовила то, что добросердечный человек, возможно, назвал бы сливовым пудингом. Дядюшка Гроб, отведав его, тем же вечером вынужден был обратиться к врачу – во всяком случае, по его собственным словам. На следующий день он принес обед с собой: холодный бекон и блинчики, повязанные в красный платок, и сообщил Джейн, что у него диета.

– Этот ваш вчерашний пудинг, мисс, для меня чуточку жирноват. Не привык я к торонтской готовке. Они теперь добавляют витамины… Думаю, нужно с детства к ним привыкнуть, чтобы суметь переварить.

Друзей он уверял, что этот пудинг и у крыс вызвал бы расстройство желудка.

Но ему нравилась Джейн.

– Твоя дочь – первый сорт, – заметил он в разговоре с ее отцом. – От большинства девочек сегодня много шуму, да мало толку. Но она – первосортная, да, сэр, первосортная.

Джейн с папой от души посмеялись над этими словами. Папа стал называть ее «первосортная Джейн» тоном притворного благоговения, пока шутка себя не изжила.

Джейн тоже нравился дядюшка Гроб. По правде, ничто в новой жизни не изумляло ее сильнее, чем та легкость, с которой ей теперь нравились люди. Каждый новый человек нес на себе печать ее племени. Она списывала это на то, что жители Острова добродушнее или, по крайней мере, дружелюбнее, чем обитатели Торонто. Джейн не осознавала, что и сама изменилась. Она стояла на родной земле, и ее звали Джейн. Она дружественно смотрела на мир, и мир отвечал ей взаимностью. Джейн могла любить все, что захочется, всех, кого захочется, – и никто не упрекнет ее в отсутствии вкуса. Вероятно, бабушка бы не признала дядюшку Гроба в социальном отношении, но стандарты шестидесятого дома – вовсе не стандарты Лантерн-Хилл.

Что касается Джимми Джонов, казалось, она знает их всю жизнь. Как ей удалось выяснить, их прозвали так, поскольку к северу от мистера Джеймса Джона Гарланда жил мистер Джеймс Гарланд, а к югу – мистер Джон Гарланд, и приходилось как-то их различать. В первое же утро все Джимми Джоны толпой примчались в Лантерн-Хилл. Точнее, примчался молодняк с тремя собаками: бультерьером, золотистой колли и длинной коричневой собакой, которая была просто собакой. Миссис Джимми Джон, высокая и худощавая настолько же, насколько приземистым и толстым был ее муж, с мудрыми, ласковыми серыми глазами, бодро шла, неся в руках пухлого, как сарделька, ребенка. Миранда Джимми Джон, которой стукнуло шестнадцать, ростом пошла в мать, а шириной – в отца. К десяти годам у нее уже был второй подбородок, и никто никогда бы не поверил, что в ней скрывается романтическая натура. Полли Джимми Джон – ровесница Джейн, но гораздо младше на вид из-за низкого роста и худобы. Тринадцатилетний «Задира» Джимми Джон, принесший ключ. Восьмилетние близнецы – Джордж и Элла, чьи пухлые ножки покрывали комариные укусы. И каждый из них мог похвастаться милой улыбкой.

– Джейн Виктория Стюарт? – с улыбкой спросила миссис Джимми Джон.

– Джейн! – с таким торжеством ответила Джейн, что все Джимми Джоны уставились на нее.

– Конечно, Джейн, – улыбнулась миссис Джон. Джейн знала, что полюбит ее.

Все, кроме младенца, принесли подарки для Джейн. Миссис Джимми Джон подарила шкуру ягненка, выкрашенную в бордовый цвет, вместо прикроватного коврика. Миранда принесла маленький пухлый белый молочник с розами на боках, Задира – раннюю редиску, Полли – росток герани, а близнецы принесли по жабе «для сада».

– Жабы в саду приносят удачу, – пояснил Задира.

Джейн почувствовала, что нельзя отпускать первых же гостей без угощения, тем более пришедших с подарками.

«Пирога миссис Мид как раз на всех хватит, если я не возьму себе кусок, – подумала она. – А малыш его и не захочет».

Но малыш захотел пирог, и миссис Джимми Джон поделилась с ним. Они сидели за кухонным столом – на стульях и на песчаниковом пороге – и ели пирог, пока Джейн излучала гостеприимство.

– Заходи в гости в любое время, милая, – сказала миссис Джимми Джон. Миссис Джимми Джон считала Джейн слишком юной, чтобы вести хозяйство для кого бы то ни было. – Если мы можем хоть как-то помочь, нам только в радость.

– Вы научите меня печь хлеб? – спокойно спросила Джейн. – Конечно, мы можем покупать его в Корнерс, но папа любит домашний. И какую муку посоветуете для пирогов?

На той же неделе Джейн познакомилась со Сноубимами. Довольно заброшенная семейка бездельников. Они жили в обветшалом домишке, где еловые пустоши спускались к изогнутому берегу гавани, известному как Голодная бухта. Никто не понимал, как Соломону Сноубиму удается прокормить семью: он изредка рыбачил, изредка нанимался на какую-нибудь работу, изредка охотился. Розовощекая миссис Сноубим была крупной, тучной женщиной, а Карауэй Сноубим, «Щепка» Сноубим, Пенни Сноубим и «Джон Младший» Сноубим производили впечатление дерзких, но дружелюбных созданий и явно не умирали от голода. Миллисент Мэри Сноубим, шести лет от роду, не казалась ни дерзкой, ни дружелюбной. Полли Гарланд считала, что у нее не все дома. У Миллисент Мэри были ничего не выражающие бархатисто-ореховые глаза (все Сноубимы могли похвастаться красивыми глазами), золотые волосы с рыжеватым отливом и ослепительно-белая кожа. Она могла часами сидеть и молчать, обхватив пухлыми ручками не менее пухлые ножки, – возможно, именно по этой причине говорливые Джимми Джоны сочли, что у нее не все дома. К Джейн она прониклась слепым обожанием и все лето без конца бродила по Лантерн-Хилл, не в силах оторвать от нее взгляда. Джейн не возражала.

Но если Миллисент Мэри и молчала, то за нее отдувались все остальные Сноубимы. Поначалу они отнеслись к Джейн несколько враждебно, думая, что раз она приехала из Торонто, то наверняка станет умничать. Но стоило им убедиться в ничтожности познаний Джейн – она разбиралась разве что в моллюсках, благодаря дядюшке Гробу, – как они тут же подобрели. Иначе говоря, засыпали ее бесчисленными вопросами. Никто из Сноубимов не страдал притворной деликатностью.

– Твой папа засовывает в свои истории настоящих людей? – спросил Пенни.

– Нет, – покачала головой Джейн.

– А все говорят, что да. Они боятся, что он и их туда засунет. Пусть даже не пытается совать нас, если не хочет получить по морде. Я самый лихой парень в Лантерн-Хилл.

– Думаешь, ты достаточно интересный для истории? – полюбопытствовала Джейн.

После этого Пенни ее побаивался.

– Мы хотели на тебя посмотреть, – встряла Щепка. Она носила комбинезоны и выглядела как мальчишка, – потому что у тебя ведь родители развелись.

– Нет, – коротко отозвалась Джейн.

– Тогда он вдовец? – настаивала Щепка.

– Нет.

– Твоя мама живет в Торонто?

– Да.

– А почему не с твоим папой?

– Если вы зададите еще хоть один вопрос о моих родителях, я попрошу папу засунуть вас в свой рассказ… каждого.

Щепка стушевалась, но эстафету перехватила Карауэй.

– Ты похожа на маму?

– Нет. Моя мама – самая красивая леди в Торонто, – гордо ответила Джейн.

– А в Торонто вы живете в доме из мрамора?

– Нет.

– А Динь-дон Белл сказал, что да, – разочарованно буркнула Карауэй. – Вот ведь гнусный лгунишка. Значит, вы и на атласных подушках не спите?

– Нет, у нас шелковые, – покачала головой Джейн.

– А Динь-дон говорил, что спите.

– Вижу, к вам поднимается мясник, – заметил Джон Младший. – Что у вас на обед?

– Стейк.

– Вот те на! А мы не едим стейк – только хлеб, патоку и жареное сало. Папа говорит, что ему кажется свинским даже смотреть на свиней, а мама говорит, пусть он принесет домой что-нибудь еще – и она с удовольствием это приготовит. Ты что, пирог печешь? Можно мне облизать форму?

– Да, но отойди подальше от стола. С твоей рубашки труха сыпется.

– Нашлась командирша! – обиделся Джон Младший.

– Рыжая-бесстыжая, – добавил Пенни.

Разозленные, они отправились домой: Джейн Стюарт оскорбила Джона Младшего. Но на следующий день они вернулись и милосердно помогли ей расчистить садик. Работа оказалась нелегкая, стояла жара, так что лбы вспотели задолго до того, как результат устроил Джейн. Вздумай кто-нибудь заставить их так тяжело работать, они возопили бы на все лады, но раз это просто ради веселья… и они веселились.

Джейн раздала им остатки печенья миссис Мид: все равно наутро собиралась испечь собственное.

Джейн знала, что во всем мире нет такого садика, как у нее. Она души в нем не чаяла. Старомодный кустик желтых роз уже стоял в цвету. То тут, то там плясали тени маков. Каменную ограду усеивали кусты роз с множеством багровых бутонов. Бледные лимонные лилии и кремовые июньские росли по углам. Ленточная трава и мята, дицентры, темные амаранты, полынь, пионы, мелисса, гвоздики всевозможных цветов, и над каждым цветком вились мохнатые пчелы. Тетушку Матильду Джолли вполне устраивали старомодные многолетние растения, Джейн они тоже нравились; но она решила на следующий год всеми правдами и неправдами раздобыть однолетки. В начале этого лета Джейн уже планировала следующее.

Она быстро стала настоящим знатоком садоводства и пыталась вытянуть информацию об удобрениях из любого, кто в этом разбирался. Мистер Джимми Джон посоветовал перепревший коровий навоз, и Джейн перетащила несколько корзин с его скотного двора. Ей нравилось поливать цветы… особенно когда земля подсыхала и они умоляюще склонялись перед ней. Садик сполна вознаграждал ее: она относилась к тем людям, под чьим прикосновением все растет. Ни один сорняк не смел сунуть к ней свой нос. Джейн вставала рано утром, чтобы пропалывать садик. Как чудесно просыпаться вместе с солнцем, выползающим из-за моря!

Утра в Лантерн-Хилл не походили на утра в других местах: они казались более утренними. Душа Джейн пела, пока она полола, вскапывала, обрезала и прореживала.

– Кто тебя всему этому научил, женщина? – удивился отец.

– Я всегда это умела, мне кажется, – мечтательно отозвалась Джейн.

Сноубимы сообщили Джейн, что у них окотилась кошка и она может забрать себе котенка. Джейн отправилась посмотреть. Их оказалось четверо, и бедная хилая кошка-мать смотрела гордо и весело. Джейн выбрала черного с шаловливой мордочкой, темной и бархатистой, и круглыми золотыми глазами. Она тут же назвала его Питером. Чтобы не оставаться в стороне, Джимми Джоны тоже принесли котенка. Но его уже назвали Питером, и Элла безудержно плакала при мысли о том, что кто-то может его переименовать. Папа предложил звать их Питер Первый и Питер Второй – что, по мнению миссис Сноубим, было кощунством. Питер Второй – изящный котик черно-серого цвета с мягкой белой манишкой. Оба Питера спали в ногах у Джейн и запрыгивали на папу, стоило ему сесть.

– Что за дом без собаки? – сказал папа и взял пса у Тимоти Солта. Они назвали его Хэппи. Поджарый белый пес с коричневым пятном у основания хвоста, коричневым ошейником и карими глазами. Он ставил на место Питеров, и Джейн до боли полюбила его.

– Мне нравятся живые существа вокруг, папа.

Вместе с собакой папа принес домой корабельные часы. Джейн считала необходимым назначить время приемов пищи, но что касается остального – времени в Лантерн-Хилл не существовало.

К концу недели Джейн в совершенстве освоила местность и познакомилась с обитателями Лантерн-Хилл и окрестностей. Каждый холм принадлежал кому-то: Холм Большого Дональда, Холм Маленького Дональда, Холм старика Купера. Она легко отличала ферму Большого Дональда Мартина от фермы Маленького Дональда Мартина. Свет в каждом окне имел особое значение. Она знала, куда смотреть, чтобы увидеть, как вечерами зажигается окно мамы Мин в маленьком белом домике на туманном изгибе холмов. Сама Мин, к чьей горячей крови примешалась цыганская, смотрела совиными глазами и успела стать ее лучшей подругой. Бесцветная мать Мин не имела никакого значения, оставаясь лишь фоном дочери. Летом Мин не носила ни ботинок, ни чулок, и ее босые пятки каждый день сверкали по красным дорогам до Лантерн-Хилл. Иногда вместе с ней приходил Элмер Белл, известный как Динь-дон. Динь-дон – рыжеволосый мальчишка с оттопыренными ушами – славился тем, что младенцем уселся в собственную кашу. Когда Джону Младшему хотелось как следует его подразнить, он кричал Динь-дону: «Ты плюхнулся в тарелку, в свою тарелку!»

Элмер, Мин, Полли Гарланд, Щепка и Джейн были ровесниками, в связи с чем любили друг друга, перебранивались друг с другом, задирали друг друга и защищали от старших и младших ребят. Джейн не могла поверить, что еще совсем недавно не знала их. Она вспомнила, как одна женщина назвала Джой-стрит «мертвой». Что ж, дом тетушки Матильды Джолли так точно не назвать. Он жил. Каждым своим дюймом. Его заполонили друзья Джейн.

– Ты такая замечательная, что просто должна была родиться на Острове.

– А я и родилась, – торжествующе отозвалась Джейн.