Не успела Джейн сойти с поезда, как на нее набросилась какая-то дама с возгласом:

– Неужели это Джейн Виктория… моя дорогая маленькая Джейн Виктория?

Джейн не нравилось, когда на нее набрасывались… и в эту минуту она не чувствовала себя ничьей Джейн Викторией.

Она отстранилась, окинув даму одним из своих прямых, внимательных взглядов. Хорошенькая дама примерно сорока пяти – пятидесяти лет, с большими светло-голубыми глазами и блестящими волнами каштановых волос вокруг миловидного кремового лица. Это тетя Ирен?

– Пожалуйста, зовите меня Джейн, – вежливо, но категорично попросила она.

«Точь-в-точь как ее бабушка Кеннеди, Эндрю» – на следующее утро делилась Ирен с братом.

Тетя Ирен рассмеялась радостным журчащим смехом.

– Ты забавное дитя! Конечно, пусть будет Джейн. Как ты захочешь, так и будет. Я твоя тетя Ирен. Наверное, ты ничего обо мне не слышала?

– Нет, я слышала. – Джейн покорно поцеловала подставленную щеку. – Бабушка передавала наилучшие пожелания и просила не забывать ее.

– О! – В нежном голосе тети Ирен появилась жесткая нотка. – Как мило с ее стороны… очень мило. Ты, наверное, гадаешь, почему отец тебя не встречает. Он собирался поехать – да, он ведь живет в Бруквью, – но эта ужасная старая машина сломалась на полдороге. Он позвонил мне и сказал, что не успеет приехать сегодня, доберется только к завтрашнему утру. Попросил встретить тебя и оставить переночевать. О, миссис Стенли, вы не уйдете, пока я не поблагодарю вас за то, что вы в целости и сохранности привезли нам нашу дорогую девочку. Мы вам очень обязаны.

– Что вы. Нам только в радость, – вежливо и не вполне правдиво отозвалась миссис Стенли. Она поспешила прочь, радуясь освобождению от странного молчаливого ребенка с лицом христианского первомученика, ведомого ко львам.

Джейн чувствовала себя одной на всем белом свете. С появлением тети Ирен ничего не изменилось. Джейн не понравилась тетя Ирен. Но сама себе она нравилась еще меньше. Что с ней не так? Неужели ей никто не нравится? Другим девочкам нравились хотя бы некоторые тети и дяди.

Она проследовала за тетей до ожидающего их такси.

– Ужасный вечер, душенька… но земле нужна влага, мы мучались неделями – ты, должно быть, привезла дождь с собой. Но скоро будем дома. Я так рада, что ты побудешь у меня. Я в любом случае просила твоего отца разрешить тебе приехать ко мне. Как глупо с его стороны везти тебя в Бруквью. Он ведь только снимает там две комнаты над лавкой Джима Мида. Конечно, зимой он возвращается в город. Но… что говорить, ты, наверное, не знаешь, милая, каким упрямым может быть твой отец, если вобьет себе что-то в голову.

– Я ничего о нем не знаю, – безнадежно проговорила Джейн.

– Так я и думала. Мама никогда не говорила с тобой о нем?

– Нет, – неохотно отозвалась Джейн. Почему-то в вопросе тети Ирен ей почудился скрытый смысл. Джейн лишь предстояло выяснить, что это было отличительной чертой всех тетиных вопросов. Тетя Ирен сочувственно сжала ее руку – она держала руку Джейн с того момента, как они сели в такси.

– Бедная крошка! Мне так жаль. Я не одобряла решение твоего отца послать за тобой. До сих пор не понимаю, почему он это сделал. Не могу даже представить себе причину, хотя мы с твоим отцом всегда были очень близки – очень близки, милая. Я старше его на десять лет и всегда была ему скорее матерью, чем сестрой. Вот мы и дома, душенька.

Дома! Дом, куда привели Джейн, казался уютным и аккуратным, под стать самой тете Ирен. Но Джейн чувствовала себя там дома не больше, чем одинокий воробей на чужой крыше. В гостиной тетя сняла шляпку и пальто, пригладила волосы и обняла Джейн.

– Дай мне поглядеть на тебя. На станции я не успела. В последний раз мы виделись, когда тебе было всего три годика.

Джейн не хотелось, чтобы ее разглядывали, и она несколько напряженно отстранилась. Она знала, что ее оценивают, и, несмотря на добрый голос и манеры тети Ирен, чувствовала в этой оценке что-то не вполне дружеское.

– Ты совсем не похожа на мать. Она – прелестнейшее создание. Ты пошла в отца, милая. А теперь давай-ка ужинать.

– О, не надо, прошу! – порывисто воскликнула Джейн. Она знала, что не сможет проглотить ни кусочка, и чувствовала себя несчастной даже при мысли об этом.

– Чуть-чуть, всего один кусочек, – настаивала тетя Ирен, точно уговаривая ребенка. – У меня чудесный шоколадный пирог с перечной мятой. Вообще-то я готовила его для твоего отца. В чем-то он совсем мальчишка… такой сладкоежка. Всегда считал мои пироги чуть ли не совершенством. Твоя мама пыталась научиться печь такие же, но… что ж, это дар. Он либо есть, либо его нет. Не стоило и ожидать, что такая хорошенькая куколка будет хорошо готовить… или управляться с хозяйством, если уж на то пошло. Я всегда ему говорила. Мужчины не всегда понимают, правда? Они ждут от женщины всего. Садись, Дженни.

Вероятно, «Дженни» стало последней каплей. Джейн не собиралась мириться с подобным прозвищем.

– Спасибо, тетя Ирен, – вежливо и решительно сказала она, – но я не могу ничего съесть, не стоит даже пытаться. Пожалуйста, можно мне лечь?

Тетя Ирен потрепала ее за плечо.

– Конечно, бедняжка. Ты совсем вымоталась, и все кругом чужое. Я понимаю, каково тебе пришлось. Я провожу тебя наверх, в твою комнату.

Комната оказалась прелестной, с занавесками из плетеного кретона, с покрытой шелком кроватью, такой гладкой и ровной, будто на ней никогда не спали. Но тетя Ирен ловко сняла покрывало и откинула простыни.

– Выспись как следует, душенька. Ты не представляешь, что для меня значит принимать тебя под своей крышей… доченька Эндрю… моя единственная племянница. Я обожала твою мать, но… видишь ли, не думаю, что я ей нравилась. Я всегда так чувствовала, но никогда не позволяла этому повлиять на наши отношения. Ей не нравилось, как много мы общаемся с твоим отцом, я это хорошо понимала. Она была младше его – совсем дитя, – естественно, он привык советоваться со мной. Я была первой, с кем он обсуждал дела. Наверное, она слегка ревновала… вряд ли этого можно было избежать, будучи дочерью миссис Кеннеди. Никогда не позволяй себе испытывать ревность, Дженни. Она разрушает больше жизней, чем что бы то ни было. Возьми покрывало, душенька, вдруг замерзнешь ночью. Сырыми ночами на Острове обычно холодно. Спокойной ночи, дорогая.

Джейн осталась одна и огляделась. На прикроватной лампе был абажур, расписанный розами и отороченный бахромой из бусин. Джейн отчего-то невзлюбила этот абажур. В нем было что-то слишком красивое и приторное, прямо как в тете Ирен. Она подошла к нему и выключила свет. Затем направилась к окну. Бам, бам – хлестал по стеклам дождь. Бум, бум – по крыше веранды. За дождем Джейн не видела ничего. Ее сердце точно распухло. Эта темная, чуждая, беззвездная земля никогда не заменит ей дома.

– Если бы только мама была здесь, – прошептала она. Но, несмотря на чувство, что нечто отобрало у нее жизнь и разорвало на куски, она не заплакала.