Был по крайней мере один пункт, по поводу которого все оставались единодушны: легкомыслие – часть искусства жить в обществе и вести светскую беседу. Чтобы избавиться от врожденной грубости, воспитанному человеку надлежало прогонять мысли о пагубных заботах и поддерживать веселый тон в общении с другими. Все должны были улыбаться друг другу, вести себя легкомысленно и любезно. Игривая речь – это искусство говорить «милые пустяки» (Дюкло) и избегать разговоров на любые темы, требующие умственных усилий; говорить шутливо – значило участвовать в беседе лишь поверхностно, задействовать «лишь краешек души», потому что ради коллективного удовольствия требовалось отказаться от своей личности или от удовольствий эгоистичных. Так, для человека XVIII века слезы, смех, пережитые приключения, встреча с ирокезом или персом, любовь или ненависть не имели никакого значения, если нельзя было с шутками рассказать свою историю другим. «Все это каждый день наполняло свет стихами, песнями, веселыми любовными авантюрами, нелепыми приключениями. Все ежедневно обновлялось, превращая Париж в очаровательное место для жизни. Люди стекались сюда отовсюду и больше не уезжали» («Мемуары» Безенваля). Легкомыслием делились с остальными, и это служило ему лучшим оправданием.

У салона XVIII века больше не было ничего общего со слегка претенциозной и серьезной атмосферой, которая царила в аристократических кругах века XVII. Здесь заправляли непринужденность, взаимное почтение, свобода мысли и слова; обмен идеями и распространение произведений превращали салоны в культурные места, из которых изгонялись педанты, любители заумного языка и ученые. Салон возглавляла дама; в знаменитые салоны мадам де Ламбер, мадам де Тенсен, мадам Жоффрен, мадемуазель де Леспинас или мадам дю Деффан были вхожи писатели, художники, финансисты, аристократы: их двери были широко открыты для всех, кто ценит развлечения для ума. Светские салоны множились в столице. Люди кокетничали, делая вид, что не задумываются о серьезных вещах, больше не размышляют о вечном и совершенно не интересуются религией; рассуждения о политике могли принести удовольствие только в том случае, если были средством поиска счастья. В салонах наложили вето на проповеди, мораль и героизм прошлого века. И, конечно же, нельзя было обсуждать ни здоровье, ни деньги: люди разорялись на азартных играх, из-за расходов на одежду, стол или содержание конюшен, но делали это благородно, легко, шутя. Нужно было держать проблемы при себе, избавлять остальных от мрачных дум: чтобы оставаться любезным, нужно обладать легкомысленным нравом.

Некоторые экстравагантные дамы, благодаря высокому статусу и богатству, позволяли себе вольно обращаться со светскими нормами

Короткие анекдоты, современные остроты, новые песни, пустословие, парадоксы – вот из чего состояла беседа. При дворе Марии-Антуанетты и в районе Фобур Сен-Жермен нужно было разговаривать высоким тоном, имитируя знаменитый фальцет, который ввел в моду граф д’Артуа. Игривые разговоры вытеснили эрудицию, освободив место перескакивающим с темы на тему обсуждениям; эти беседы вдохновляли даже самых серьезных интеллектуалов, таких как аббат Андре Морелле. Он написал для мадам Гельвеций, которая держала 20 ангорских кошек, «серьезных, как члены парламента», остроумный «Запрос про кошек», где рассуждал о том, что с ними стоит сделать: утопить или отправить в путешествие через Атлантику. А аббат Фердинандо Галиани, в свою очередь, планировал опубликовать «Моральные и политические наставления кошки своим котятам, переведенные господином д’Эгратиньи, переводчиком с кошачьего при Королевской библиотеке»! Виртуозность владения словом измеряли тем, насколько поверхностна тема. Человеку нужно было показывать, что он в курсе последних модных течений как в одежде, так и в интеллектуальной сфере, но при этом не пытаться углубляться в тему. Так что люди легко перескакивали от фривольной истории к рассуждениям о грудном вскармливании, вакцинах или архитектурных законах. «Это настоящая пена, которая растворяется, не оставляя после себя ничего, но вкус ее очень приятен», – писала мадам д’Оберкирх («Мемуары»), пока была в Париже в 1788 году.