Благодаря легкомыслию галантерейщики сколачивали состояния. Без них, без их магии не существовало бы красивых нарядов. Они были самой богатой из шести гильдий торговцев. Их ремесло, как объяснял Савари в своем «Торговом словаре» (Dictionnaire du commerce, 1726), состояло в том, чтобы «украшать уже готовые вещи». Ленты, головные уборы, чепчики, пуговицы, манжеты, тесьма, кружева, гипюр, бахрома, перья, пышные украшения, подвески, часы, веера, табакерки – список безделушек, которые проходили через руки галантерейщиков, бесконечен, даже несмотря на то, что их гильдия разделилась по разным специализациям. В Париже работало две тысячи галантерейщиков: они торговали во Дворцовой галерее, на улицах Сен-Дени, де Ломбар, Пти-Лион и по всему городу.

Именно галантерейщики нартучивали и продавали драгоценные хрустальные зеркала, которые все еще оставались редкостью, но были незаменимы для туалета. Их импортировали из Венеции, по крайней мере до момента создания Королевской зеркальной мануфактуры. В зеркале проверяли внешний вид и оценивали очарование, оно было своего рода театральными кулисами, где актеры повторяют реплики перед выходом на сцену! Мужчины и женщины соревновались в изобретательности и старались превзойти друг друга в деталях, чтобы лучше выделиться; мода на мушки, например, оказалась настолько требовательна, что у приличной дамы не могло быть меньше пяти или шести крохотных кусочков черной тафты на лице: в такой моде считалось, что нет ничего важнее мушек, убийственных, шаловливых, кокетливых. У мушек был свой язык, известный только посвященным!

«Иной главнокомандующий, – отметил Монтескье, – не больше раздумывает над тем, как расположить свой правый фланг или резервы, чем она [женщина] ломает голову над тем, куда прилепить мушку!»[36] Эти условности были апогеем бессмысленности, но отражали иерархию в обществе и были искусственно созданными уловками, в которые актеры, оказавшись в плену у собственной роли, в итоге начинали верить. Кокетство обязывало поддерживать чисто формальные отношения в ущерб любой глубине; при этом тирания внешности усиливалась благодаря тому, что зеркала увеличивались в размерах: сначала человек видел лишь свое лицо и грудь, а затем – всю фигуру в полный рост.

Людовик XIV в театральном костюме для «Свадьбы Пелея и Фетиды». Король станцевал эту роль 26 января 1674 года. Музей Карнавале, Париж

Влияние моды становилось всеобщим, поскольку нужда в деньгах и желание власти примиряли дворянство и простолюдинов, так что двор больше не был единственным законодателем вкусов; диктатура элит, накопление и разнообразие безделушек, показное потребление вызывали восторг у все более широких слоев населения. Это вынудило Луи Себастьяна Мерсье сказать, что «эти излишества – игрушки для больших детей». То была цивилизация разрастающихся безделушек: «Многочисленные ящики набиты тысячами мелочей, и на их разнообразные формы гений легкомыслия потратил все свои силы» («Картины Парижа», 1781).

Расходы на наряды разоряли семьи. Дворяне влезали в долги, а наличные платежи оставались большой редкостью. Мелкие дворяне покупали в кредит драгоценности, которые преподносили дамам; модели менялись в зависимости от сезона, некоторые привозились из-за границы. А для провинциалок, приезжающих в Париж, не было ничего важнее похода по магазинам. Мадам д’Оберкирх, приехав из Страсбурга, не стала терять ни минуты: она повела мужа к Сику, знаменитому оптику из Пале-Рояль, затем отправилась к столяру Эрикуру, который делал «чудесную мебель», потом – в «Зеленую обезьяну», где «всегда полно красивых людей», к мадемуазель Ривуар, которая делала гобелены, и к Болару, где купила роскошные ткани и потом вернулась туда во второй раз, чтобы взять плащ. Много раз она заходила к мадмуазель Розе Бертен, в лавку на углу улицы Ришелье: у нее была знаменитая витрина с дамастом[37], атласом и кружевами – гордость столицы. Мадам д’Оберкирх ходила из одной лавки в другую, не замечая, как летит время. «Когда уезжаешь из Парижа, нужно брать несколько повозок», – сокрушалась она в своих «Мемуарах» (1787).

Если потреблять, то и тратить с избытком. Такой подход также стимулировал экономику роскоши, которая постоянно меняла свои предпочтения. Увлечение пустяками не ослабевало, потому что вельможам нужно было без устали выставлять себя напоказ, демонстрировать пышность своего оперения. С течением времени и приближением нового века аристократия изобрела и другие отличительные признаки класса, дабы сохранить престиж и держать на дистанции мещан во дворянстве и простолюдинов, которые раньше вынуждены были носить саржу или сукно. Важно было до мельчайших деталей соблюдать церемониал: такую цену придворный платил за «галантный образ», привлекающий взгляды дам и, возможно, самого короля.