Римская фреска I века. «Марс и Венера». Помпеи, Неаполь
Как у стрекозы из басни, репутация у легкомыслия[1] не очень хорошая. Но как его определить? По своей природе оно многогранно и изменчиво: термин то обозначает легкомысленного и беспечного человека, то напоминает ненужный предмет, бесполезный аксессуар – так в XIX веке называли небольшое изделие из кружева[2], которым дамы украшали свои наряды, а саму работу носили в ридикюлях, чтобы руки всегда были заняты. Легкомыслие почти всегда двойственно и неоднозначно. С его помощью можно на лету поймать минутку удовольствия, но также оно ассоциируется с пустотой, ветреностью и непостоянством. Из-за отсутствия стабильной точки отсчета легче сказать, чем оно не является; серьезность, польза, расчетливый ум не могут с ним соседствовать.
Это слово появилось во французском языке довольно незаметно: латинский термин frivola изначально значил «разбитые глиняные тарелки», то есть посуду, не представляющую ценности. В некоторых древних текстах его значение расширялось до «мелочей» или «недорогих небольших предметов мебели». Заполнять пространство или время мелочами – такова роль пустяков, которые в французском языке и назывались frivolités, а в XVI веке использовали термин frivoleries. Этимологи прослеживают происхождение слова frivola от того же латинского корня, что и friare – «измельчать, дробить». Но само существительное практически не использовалось до зарождения христианства в Римской империи; вместо frivolitas в латыни предпочитали термин levitas (непостоянство, несерьезность) для обозначения того, что мы сейчас называем легкомыслием. Зато другой термин, появившийся в «Дигестах» Юстиниана, стал довольно популярным: frivusculum – мимолетная ссора между супругами, которая была противоположностью divortium (разводу)!
Термин frivole закрепился в латинском языке благодаря христианским авторам, которые так описывали некоторые недостатки души. Однако легкомыслие – не смертный грех; оно лишь отчасти связано с грехами гордыни и лени. Легкомыслие – сама легкость, незаметно, «на цыпочках», проникающая в жизнь человека. Как говорил философ Ален в «Сердечных приключениях» (Les Aventures du cœur), оно похоже на «легкую завесу», отделяющую людские чувства и страсти, чтобы избавить их от тяжести. Кто бы стал его опасаться? В легкомыслии есть что-то игривое, безобидное, даже несерьезное; оно придает остроту повседневной жизни, борясь с унылой серьезностью и скукой. Оно живет моментом, не обременяя себя прошлым и не делая ставку на будущее; отказывается от уроков жизни и воздерживается от любых обязательств; поэтому естественный возраст легкомыслия – это детство без прошлого или старость без будущего. «Я живу в основном легкомыслием, которое приходит на помощь, когда жизнь длинна», – утверждала Колетт в «Вечерней звезде» (1947). Оно дробит течение времени, лишая его длительности.
В противовес идеологии труда легкомыслие превозносит искусство ничего не принимать всерьез. Оно соседствует с изворотливостью или подчиняется капризу и старается ухватить удачную возможность. Но при этом оно не оставляет следов, «подобно шагу в танце, который стирает предыдущий». Маркиз де Сент-Олер, которого цитировал Максим Дюкан («Париж, его органы, отправления и жизнь во второй половине XIX века», 1875), определял его так: «Легкомыслие – это не столько отвращение к серьезным вещам, сколько склонность к развлечениям». Это определение можно перевернуть: тогда легкомыслие надевает личину серьезности и возвышает то, что является лишь пустяком; это образ жизни, который можно также выражать с помощью стиля или эстетики. Наше общество, погрязшее в безудержном консьюмеризме, придумало множество слов для описания homo frivolus – разновидности homo ludens[3], о котором невозможно сказать, хорош он или плох, искренен или лжив. Такой человек довольствуется внешним и легко смеется надо всем: ему нужно порхать, флиртовать, лавировать, уходить от темы.
В период Старого режима легкомысленность была присуща праздным и богатым аристократам. У них была репутация людей, бесконечно наслаждающихся различными видами досуга. А если такой человек решал заняться каким-то делом, то выполнял его по-дилетантски. Труд не поощрял легкомыслие: в деревне тяжелая крестьянская доля не оставляла места расточительству; конечно, во время ритуальных праздников люди могли отдохнуть вместе, но это время было ограничено и регламентировано. Возможности для проявления инициативы и беззаботности совсем не оставалось, или же такой шанс выпадал редко. Труд наполнял всю жизнь рабочего класса, который в XIX веке откроет для себя право на отдых и развлечения, но долгое время будет бояться бесполезно проведенного времени. Ницше скажет, что отдых требует «сверхусилия»: «Чрезмерными усилиями они добиваются для себя лишнего досуга, а потом не знают, что с ним делать, кроме как отсчитывать часы, покуда те не выйдут до конца[4]» («Смешанные мнения и изречения», 1878). Чтобы быть легкомысленным, нужен особый талант!
Церковь, моралисты и философы на протяжении веков комментировали вопрос легкомыслия. Одни осуждали его, потому что легкомысленный человек забывает о предназначении души и необходимости спасения. Философы же реабилитировали его, потому что в конце концов, будь человек легкомысленным или серьезным, ему все равно придется умереть: «К черту серьезные речи, ведь они не спасут меня от смерти», – восклицал Ален, выступая в защиту легкомыслия. Он был адвокатом дьявола! Священнослужители видели в легкомыслии тень Сатаны, соблазнителя, но все признавали, что эта невыносимая легкость бытия – часть человеческой природы. А потому к ней нужно отнестись с определенной снисходительностью – в литературе легкомыслие, на которое авторы смотрели как на желанное искусство жить, часто восхвалялось.