Переписка Алехандро с матерью продолжалась. Она была осторожной, но постепенно становилась чуть теплее. В конце ноября мать написала, что разбирала старые семейные бумаги, письма и фотографии.

Саша, я нашла эту фотографию среди старых бумаг. Это моя бабушка, мама бабы Кати, у которой ты так любил жить в деревне. Я ее немного помню — мне было 8 лет, когда она умерла.

В письме была прикреплена отсканированная с обеих сторон фотография пожилой женщины в старомодном платье. Алехандро долго смотрел на экран, потом показал фотографию мне и Лизе. На обороте фотографии чьим-то аккуратным почерком было написано: «Мария Львовна Громова-Гольдберг, 1966 год».

Лиза присмотрелась к подписи, несколько секунд молчала, а потом вдруг начала хохотать.

— Ну вот. Теперь всё понятно, — сказала она, когда немного успокоилась.

— Что понятно? — спросил Алехандро.

— И умище, и изворотливость, и эта твоя странная любовь к еврейским анекдотам. Я ведь всегда чувствовала, что здесь что-то не так. Монстр-то наш, оказывается, с еврейскими корнями. Теперь ясно, откуда у тебя такой талант выживать и выкручиваться. Это у тебя в крови, дорогой.

— Почему же не так? — сказала я, улыбаясь. — Как раз всё так.

Алехандро усмехнулся, но в глазах было что-то новое — будто кусочек пазла наконец встал на место.

— Значит, Гольдберг… Мать, наверное, сама об этом не думала. Отец, возможно, не знал. Или скрывал. Или просто не считал это важным.

Я коснулась его руки.

— Ты как?

Он пожал плечами.

— Я никогда не придавал большого значения национальности. Русским быть… неинтересно. А теперь вдруг оказывается, есть ещё одна линия. Далёкая, но есть. И достойная линия. Приятно, конечно.

Лиза фыркнула.

— Ну, теперь ты официально имеешь право на вечные шутки про «еврейскую кровь». Манго тройная тебе за такое открытие, мой полуеврейский монстр.

Алехандро только покачал головой и тихо улыбнулся.