Политика всплывала несколько раз, и каждый такой разговор был тяжёлым. Однажды вечером папа, посмотрев российские новости в интернете, не выдержал и сказал:

— Вот вы ругаете Путина, но как хотите, а никогда мы не жили так хорошо, как при нем. Пенсии, зарплаты, дороги, дома — всё появилось. Люди стали нормально жить.

Алехандро отложил вилку и посмотрел на него спокойно.

— До войны с Украиной действительно было лучше, чем в девяностые. Это правда. Но причина этого — не Путин. Главное — высокие цены на нефть, особенно с 2007 по 2014 год. Мировая экономика росла, особенно в Азии. Страны, где раньше пахали на быках, стали собирать электронику. Люди купили машины, начали летать в отпуск на самолётах. Спрос на нефть сильно вырос. Россия просто успела на этом заработать.

Папа нахмурился.

— То есть ты хочешь сказать, что это не заслуга власти?

— Заслуга власти только в том, что она не мешала частному бизнесу. Но дальше продажи нефти и газа почти ничего не делали. Умные люди ещё тогда говорили, что возможность заливать все проблемы нефтедолларами будет не всегда. А мы продолжали жить так, будто это будет вечно. Когда пришёл коронавирус — тоже почти ничего не изменилось — его пережили на резервах. Но тогда хоть резервы были — экономический блок правительства был достаточно грамотный. А потом — война и санкции. И стало ясно, что король-то голый.

Папа долго молчал, потом сказал глухо:

— Ты всегда всё в чёрном свете видишь.

— Я вижу то, что есть, — ответил Алехандро. — И мне жаль, что Россия упустила время, когда можно было действительно что-то построить. А ведь возможности были. Много. Особенно в IT. С 2000 по 2014 год в России было относительно либерально. И при этом шло вполне впечатляющее развитие — пусть во многом и на дорогой нефти. Тогда ещё можно было двигаться в сторону нормальной системы. Шанс был. Его не использовали.

Мама сказала:

— Мы просто хотели нормальной жизни для детей. А получилось вот так…

— Нормальная жизнь и свобода не противоречат друг другу. Как раз наоборот. На Западе зарплаты выше и стабильнее, преступности в среднем меньше, и при этом либеральные свободы на месте. Нет выбора «либо порядок, либо свобода». Можно иметь и то, и другое.

Папа покачал головой:

— Легко говорить, когда ты уже уехал. А нам важнее было, чтобы просто стало спокойнее. Чтобы можно было жить, а не выживать.

Алехандро продолжил:

— А при Путине мы жили или выживали? Возьмите хотя бы бензиновый кризис в 2026 году. Очереди на заправках по всей стране, дефицит топлива, цены взлетели. И это в стране, которая является одним из крупнейших экспортёров нефти. Такое возможно только при откровенно безответственной политике. Если бы Путин взял власть в Сахаре, там пришлось бы импортировать песок.

Я по-своему запомнила тот июнь 2026-го. Однажды, в конце месяца, Морозов вернулся очень поздно. Я сидела в комнате с тросом на ноге и не находила себе места. В голове крутилась страшная мысль: «А если он не вернётся? Если с ним что-то случилось? Что со мной будет? Кто вообще узнает, что я здесь?» Я уже начала представлять, как меня найдут через месяцы — или не найдут совсем. Только через 14 лет я узнала, что он предусмотрел план на подобный случай.

Но в тот день он просто застрял в огромной очереди на заправке. Когда наконец приехал, был раздражённый и усталый. Тогда я впервые по-настоящему испугалась не его, а того, что будет, если его вдруг не станет.

Папа нахмурился.

— Ну, тогда были сложности, да…

Алехандро спокойно ответил:

— Сложности были в первую очередь из-за ударов Украины по российским заводам и складам. А до начала войны разве хоть один дрон, снаряд или ракета прилетели по территории России? Ни одного. Всё началось только после того, как Россия сама пошла в наступление.

Папа ответил с заметным раздражением:

— Ну и что? Они всё равно нас провоцировали. Расширяли НАТО, вооружали Украину. Мы не могли просто сидеть и ждать, пока они нас окружат со всех сторон. Пришлось действовать первыми.

Алехандро покачал головой.

— Действовать первым — и получить в ответ удары по своей инфраструктуре. И в итоге — очереди за бензином у себя дома. Вот это и есть результат.

— А что же по твоему нужно, чтобы жить нормально? — спросила мама.

— Нужен не «хороший царь», а нормальная система. «Царь» — это почти всегда плохо и очень ненадежно. Нужно гражданское общество, которое выдвигает власти требования и способно одёрнуть ее, если она допускает ошибки или злоупотребления. Коллегиальная власть, где нет одного человека, который решает всё. Прозрачные и конкурентные выборы. А чтобы все это работало, необходимы свобода слова и доступ к информации. Независимая пресса, независимое телевидение. И свободный интернет.

Он посмотрел на родителей прямо.

— Свободное распространение информации — это основа иммунитета общества против злоупотреблений власти. Когда люди не могут узнать правду, власть может делать что угодно. Вот почему я занимаюсь именно этим. Кто контролирует информацию, тот в итоге получает и контроль над тем, как люди видят мир. А значит — и над самим обществом. Нельзя отдавать этот контроль узким группам — ни правительствам, ни корпорациям, никому. Для меня это одна из самых важных задач. Информация должна быть свободной, несмотря на любые издержки.

Он отпил чай и продолжил:

— Очень важно, чтобы люди понимали — критиковать государство — это нормально. Нельзя считать, что наша страна всегда права только потому, что она — наша. Конструктивная критика стране только на пользу. Необходима свободная общественная дискуссия по любым вопросам — жёсткая, безжалостная, без ограничений и запретов. Это, конечно, не панацея, но хотя бы некоторая страховка от заведомо безумных решений.

Алехандро закончил говорить. За столом повисла тяжёлая тишина.

Папа долго смотрел в свою чашку, потом медленно поднял глаза.

— Красиво говоришь, — сказал он наконец с горечью. — Свобода слова, критика, дискуссия… Но почему когда кто-то начинает критиковать власть — его сразу предателем называют? Ты сам это прекрасно знаешь. Вот у нас при Ельцине любили даже президента ругать. Разве это правильно?

— Уважение критике не помеха, — ответил Алехандро. — Но нужно отношение к государству без священного трепета. В нормальной стране глава государства — это не «хозяин земли», а всего лишь временный управляющий, нанятый обществом. Уважение он должен заработать — результатами своей работы. А если результаты общество не устраивают — оно вправе его сменить. Что же плохого в том, чтобы сменить директора предприятия, который развалил работу?

Мама комкала в руках салфетку. Потом произнесла:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но для меня это звучит… страшно. Если каждый будет критиковать всё подряд, без ограничений — что останется от страны? От единства? Мы всю жизнь жили с мыслью, что надо держаться вместе, особенно когда тяжело. А ты говоришь — критикуй, спорь, даже жёстко. Я не знаю… вдруг это только развалит всё ещё больше.

Алехандро немного помолчал, а потом спросил спокойно, но с заметным напором:

— А зачем оно, собственно, нужно, это единство?

Папа удивлённо поднял брови. Немного помедлив, он ответил:

— Как это «зачем»? Чтобы страна была сильной. Чтобы люди держались вместе, когда тяжело. Если каждый будет тянуть в свою сторону — ничего не получится. Особенно когда враги кругом. Единство — это сила. Без него нас просто раздавят.

Мама кивнула:

— Да, они нас никогда не любили. И сейчас тоже.

Алехандро продолжил:

— А кто, собственно, враги России?

Папа ответил:

— Запад, НАТО, Америка. Они всегда были против нас. Всегда хотели нас ослабить, развалить, забрать наши ресурсы. Во время СВО это стало особенно видно — санкции, оружие Украине, вся эта истерия в их СМИ.

Алехандро удивленно спросил:

— Да откуда вообще идея, что Запад хочет завоевать или уничтожить Россию? Зачем ему это? Какая ему от этого конкретная польза? Запад предельно прагматичен. Тащить на себе огромную страну с кучей внутренних проблем, без быстрой и понятной выгоды ему просто неинтересно. Гораздо выгоднее торговать и иметь предсказуемого партнёра. Идея «они хотят нас захватить» удобна для внутренней мобилизации, но плохо объясняется реальной логикой.

Папа сразу ответил:

— А базы, учения, расширение НАТО? Это они просто так вокруг границ крутятся?

— Все это усилилось после 2014-го, когда Россия дала первый повод считать себя угрозой. До этого процесс шёл совсем иначе. Финляндия и Швеция вообще присоединились к НАТО только после того, как Россия начала войну.

Алехандро сделал паузу и спросил:

— A что плохого России сделали Запад и НАТО до 2022 года?

Папа замялся, потом сказал:

— Ну… они поддерживали оппозицию внутри страны. Мешали нам развиваться.

Алехандро спокойно ответил:

— Оппозиция в стране — это нормально и даже необходимо — чтобы было, из кого выбирать. При нормальной жизни никакого особого единства и не нужно. Каждый живёт своей жизнью, выполняя только те правила, которые нужны, чтобы люди не мешали друг другу. Как на дороге: водители должны соблюдать ПДД, чтобы не сталкиваться, но цель у каждого своя — кто-то едет на работу, кто-то в магазин, кто-то к морю. И никто не требует, чтобы все ехали в одну сторону и думали одинаково.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Единство действительно бывает нужно, когда есть реальная общая угроза. Но очень часто диктатура использует призывы к «единству» под предлогом вымышленной или сильно преувеличенной угрозы, чтобы удержать власть. Именно это и произошло в России. «Мы против всех», «враги кругом», «надо сплотиться» — и под этим соусом можно делать что угодно, а любого несогласного объявить предателем.

Я вмешалась:

— Пап, мам, я тоже так думаю. Когда все обязаны думать одинаково — это не сила. Это слабость. Нормальная страна — это когда люди могут спорить, критиковать, предлагать разное. И при этом не бояться, что их за это посадят или назовут врагами народа.

Лиза, сидевшая чуть в стороне, не удержалась и добавила тихо, но жёстко:

— Единство под дулом автомата — это не единство. Это страх. А страх — плохой клей для общества.

Папа долго молчал, потом тяжело вздохнул.

— Может, вы и правы по-своему… Но нам это всё равно кажется опасным. Мы всю жизнь жили по-другому.

Пока Алехандро говорил с моими родителями о политике, я внезапно вспомнила один из августовских дней 2026 года. Я тогда уже несколько месяцев жила не в подвале, а в комнатах наверху, но оставалась пленницей. До выборов в Госдуму, назначенных на двадцатое сентября, оставалось ещё полтора месяца.

Где-то в начале августа он вдруг спросил — почти буднично, как будто речь шла о погоде:

— За кого бы ты сейчас стала голосовать, если бы могла?

Я посмотрела на него настороженно. Разговоры о политике у нас случались, но редко доходили до таких прямых вопросов.

— А есть за кого? — ответила я осторожно.

Он пожал плечами.

— Есть. «Яблоко» пока держится. Они хотя бы не делают вид, что всё в порядке, и против войны высказываются внятно. Остальные либо обслуживают систему, либо уже ничего не значат.

Я помолчала.

— Тогда «Яблоко», — сказала я. — Другого просто нет.

Он кивнул, и на этом разговор тогда закончился. Мне показалось, что ему было важно услышать именно это.

А через несколько дней, за завтраком, он сказал без всякого вступления:

— «Яблоко» собираются снимать с выборов.

Я подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

— В новостях уже пишут. Иск готовят. Выглядит серьёзно. Десятого августа будут рассматривать.

Десятого августа он несколько раз читал новости. Вечером, когда уже совсем стемнело, пришел ко мне в комнату и сказал тихо, но очень зло:

— Сняли. Верховный суд. Официально.

Я помню, как внутри всё сжалось. Не от страха за себя — от чистого, яростного бессилия. Мы оба молчали почти минуту. Потом он резко провёл ладонью по лицу и выдохнул:

— Единственная партия, которая хоть что-то говорила против этой бойни. И вот. Аккуратно, по правилам: «нарушение авторских прав», «иностранное финансирование». Даже как-то красиво.

Я впервые за долгое время ответила ему без внутренней осторожности:

— Это даже не подлость. Это уже просто издевательство.

Он кивнул. Потом помолчал и добавил уже чуть спокойнее, но с той же злостью:

— Теперь остались только отморозки разной степени. Из них наименее отмороженные, пожалуй, «Новые люди». Они хотя бы против этого бесконечного запретобесия. Не много, но голосовать за них — уже хоть какая-то форма протеста. Лучше, чем вообще никак. И, конечно, за одномандатников от «Яблока» — они-то остались.

Он прошёлся по комнате и сказал тише:

— Когда-нибудь за это тоже придётся платить. Не нам. Им.

Я молчала. Но впервые за много недель мне не хотелось, чтобы он замолчал.

А дальше всё завертелось. Третьего сентября я сбежала. К выборам мне было уже совершенно не до голосования. Я еле держалась на ногах, Лиза пыталась собрать меня по кусочкам, и сама мысль о том, чтобы куда-то идти и что-то отмечать в бюллетене, казалась ненастоящей.

Много позже, уже в Парагвае, я узнала, что он даже в СИЗО проголосовал так, как сказал тогда: за «Новых людей».

Однажды я показала им несколько роликов Екатерины Шульман. Мама слушала внимательно, иногда задавала вопросы. Папа сидел с каменным лицом, но не уходил.

— Она говорит складно, — признала мама после одного из видео. — Но всё равно… как-то слишком критично. Неужели всё так плохо?

Потом Алехандро предложил посмотреть Максима Каца. Здесь реакция была жёстче.

— Ну и что он всё время ругает? — сказал папа с раздражением. — Власть плохая, армия плохая, всё плохо. Как будто в России ничего хорошего нет. Это же предательство какое-то.

Алехандро, который сидел рядом, спокойно ответил:

— Он не ругает Россию. Он ругает конкретных людей у власти, которые принимают решения. Война, коррупция, ложь в телевизоре — это всё реальные вещи.

Папа долго молчал, потом сказал глухо:

— Для меня это очень тяжело слышать. Я всю жизнь верил, что страна должна быть сильной. А вы говорите, что всё неправильно. Как будто вы уже не с нами.

Я взяла папу за руку.

— Мы с вами, пап. Просто мы видим всё по-другому.

Майкла Наки мы решили не показывать — слишком жёсткий стиль и язык, родители могли бы совсем закрыться.

После этих просмотров родители стали ещё более задумчивыми. Мама иногда сама просила «показать ещё что-нибудь из того, что вы смотрите». Папа же чаще молчал, но уже не отмахивался так резко.

Однажды мама сказала мне наедине:

— Я вижу, что вы действительно в это верите. И что вы не просто повторяете чьи-то слова. Но нам очень тяжело это принять. Мы всю жизнь жили по-другому.

Это не привело к тому, что они вдруг стали либералами. Но хотя бы открыло небольшое окно для разговора. Они начали хоть немного понимать, почему мы думаем именно так.