Самый сложный разговор случился в первый же вечер, когда мы сели пить чай «с дороги». Дети уже немного устали от впечатлений и были в своей комнате. Мы вчетвером сидели за столом на террасе. Лиза тактично ушла в дом.

Несколько минут мы говорили о мелочах, но напряжение росло с каждой секундой. Наконец мама поставила чашку и посмотрела на Алехандро. Голос у неё дрожал:

— Я должна это сказать. Я читала вашу книгу. Два раза. И я до сих пор не понимаю, как моя дочь может сидеть с тобой за одним столом. Как она может… любить тебя после всего, что ты с ней сделал.

Алехандро сидел прямо, не отводя глаз. Папа тяжело вздохнул и поставил свою чашку с глухим стуком.

— Ты забрал нашу дочь. Держал её в подвале. Сломал ей жизнь. А теперь она говорит, что любит тебя. И дети тебя любят. Я пытаюсь это понять, но у меня не получается.

Мама заплакала — уже не сдерживаясь.

— Ты мучал её… Мы каждый день думали, что она, может быть, уже мертва… А ты… ты просто взял и решил, что теперь всё можно начать заново? Как будто тех дней не было?!

Я сидела, сжав кулаки под столом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

Алехандро ответил тихо, но твёрдо, глядя сначала на маму, потом на папу:

— Я не собираюсь оправдываться. То, что я сделал — непростительно. Я был чудовищем. Я это знаю. И я этого не забуду.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Я не могу вернуть Ане те двести восемьдесят дней. Не могу стереть то, что она пережила. Я могу только стараться быть тем человеком, с которым ей сейчас хорошо. Который не причиняет ей боли. Который любит её и наших детей.

Мама вытерла глаза платком.

— А если… если та часть тебя когда-нибудь вернётся? — спросила она почти шёпотом. — Что тогда?

Алехандро ответил не сразу. Он посмотрел на меня, потом снова на родителей.

— Если я почувствую, что она хотя бы начинает возвращаться — я сам скажу об этом Ане. И Лизе. Я не останусь с этим один. Вместе мы справимся.

Мама, комкая в руках салфетку, вдруг сказала мне:

— Когда мы узнали, что ты едешь к нему… мы были в шоке. Думали, что ты сошла с ума. Что он тебя обманул, запугал, заставил.

Папа кивнул, глядя в стол.

— Мы были уверены, что это ловушка. Что ты никогда не вернёшься.

Алехандро ответил:

— Я тоже был весьма удивлён, когда увидел её у калитки — еще того, старого дома. Не ожидал. Думал, что она меня ненавидит до конца жизни.

Он посмотрел на меня и добавил чуть мягче:

— Но она приехала. И осталась.

Мама всхлипнула и добавила сквозь слёзы:

— Мы боимся за тебя, Аня… Мы до сих пор боимся. Каждый день.

Я не выдержала и протянула руки через стол, взяв ладони родителей.

— Я знаю, что это страшно. Я тоже когда-то боялась. Но сейчас… я счастлива. По-настоящему. И я очень хочу, чтобы вы это увидели.

За столом стало очень тихо. Только цикады стрекотали в саду. Это был не конец разговора. Это было только его начало.