Моряки не поверили Потомку. Пожалуй, он сам виноват: начал не с тем настроем. Лучше было зайти с удивления: «Братья, вы где-нибудь встречали такое? Вчера увидел — глаза на лоб полезли! Я думал, померещилось, но вроде ж был не пьяный…» Но Потомок решил отыграться за прошлые насмешки и заговорил с этаким превосходством:
— Все вы — глупые тюлени, что не слушали леди Мирей! Я от нее узнал столько, что вам и не снилось! Бросил крысу за борт — она растворилась, как сахар в чае. Сама вода ее сожрала, а я даже не удивился, ведь это — самая малость из рассказов миледи.
Поверить такой подаче означало уронить самого себя — вот моряки и не поверили.
— Вода растворила крысу? Ага, ага. А мозги тебе не растворило? Наслушался фольтийских сказок и нас кормишь!
— Леди Мирей — не фольтийка. А я сам видел, своими вот этими глазами! Да возьмите и убедитесь: поймайте крысу, киньте в воду!
Все только заржали.
— Иди Шкиперу с Юнгой расскажи, они любят небылицы.
— Да правду ж говорю! Проверьте!
Но никто и не думал повторять опыт с крысой — ведь, сделав это, моряки бы показали, что приняли всерьез слова вруна. Тогда сам Потомок, сменившись с вахты, побежал в трюм на охоту. Недаром говорят, что крысы — смышленые твари. Видели вчера, как попалась их товарка, и попрятались — не выманишь. Потомок промаялся полночи, делал приманки из сыра и сала, ловил петлей и коробкой — а толку чуть. Плюнул на грызунов, пошел простым путем: взял с камбуза кусок вяленого мяса и при всем честном народе бросил за борт. Потомок скорчил торжественную и мстительную мину — сейчас, мол, увидите, а я-то говорил! Ну, матросы и поглядели. В отличие от живой крысы, вяленый кусок не держался на плаву. Как плюхнул в воду — так и утонул, безо всяких приключений.
— Это был твой ужин, — сказал кок.
Команда проводила Потомка дружным хохотом.
Лишь леди София, наблюдавшая сцену, воздержалась от смеха. Она знала: по всем законам драматургии, тот чудак, которому никто не верит, в итоге окажется прав. Леди София не послала греев на охоту в трюм, поскольку признавала за крысами такое же право на жизнь, как за собаками и котами. Она дождалась очередного визита леди Нэн-Клер и задала вопрос:
— Миледи, знаете ли вы что-нибудь о воде, способной пожирать животных?
Мирей ответила в своем стиле:
— На свете много чудес, я видала лишь некоторые из них. Вот у вас на севере, миледи, встречаются клыканы и медведи, меняющие цвет. Должно быть, вы привыкли к ним и не удивляетесь, но для остального мира это — диковинка.
На сей раз София знала, что делает Мирей: становится зеркалом, вместо ответа превращается в слушателя, а Софию вынуждает говорить. Герцогиня сделала шаг назад, завлекая хитрую собеседницу в капкан:
— Вы лишь отчасти правы. Изумрудные медведи водятся только на крайнем севере, вдоль Моря Льдов, и на Граненых островах. Клыканы плодятся в Запределье и изредка приходят к Кристальным горам. Упомяну еще бегунца: это двуногая птица, вроде страуса, но покрытая таким густым пухом, что не мерзнет и в лютый мороз. Мы, северяне, хоть и видели этих существ, все же считаем их диковинкой. Могу понять ваш к ним интерес и готова удовлетворить его…
— Буду очень рада!
— …как только вы расскажете о хищной воде, — невинно улыбнулась София.
Мирей спросила:
— Должно быть, темнокожий матрос поделился с вами?
— Он пытался поделиться со всем экипажем и был поднят на смех.
— Отчего же вы поверили ему?
— Кто-нибудь должен.
Леди Нэн-Клер набила трубку ароматным табаком, неспешно раскурила от свечки. Пыхнула раз — для огоньку, второй — для затравки, и третий — в удовольствие, а тогда сказала:
— Черный поганец — не вода. Он — живое существо, состоящее из миллиона существ. Они рассеяны в воде, как пылинки. Каждая особь этого племени настолько мала, что ее не увидишь глазом. Можно набрать стакан и посмотреть на свет — вода покажется совершенно чистой. Можно даже выпить ее без вреда. Но если за борт упадет нечто живое, за несколько минут черный поганец окружит и поглотит жертву. Лишь тогда он становится заметен — когда ест.
— Как вы узнали о нем?
— Простое дело: рыбы исчезли. Рыба не живет рядом с поганцем. Он питается косяками сельди, заплывающими из других вод.
— А кто рассказал вам о его существовании? Друзья-капитаны?
Мирей затянулась поглубже.
— Когда я впервые прибыла на Фольту, за мною ходило две славы: принцессы Дарквотера и темной колдуньи. Многие пытались меня впечатлить, некоторые сватались. Один вельможа пригласил меня в гости в свой дворец и стал клясться, что сделает королевой. Я изображала наивность, но, видимо, не слишком успешно. Он сказал: «Мы, фольтийцы, тоже умеем колдовать», — и подвел к большому красивому бассейну. Зачерпнул оттуда чашку: «Глядите, принцесса: чистая вода, без кислоты, без яда». Выпил, отер губы. Сказал: «А теперь случится магия» — и бросил в бассейн котенка.
София поморщилась, представив дальнейшее. Мирей рассыпалась в извинениях:
— Простите, миледи. Страдания животных — слишком грустная тема.
— Я полностью согласна с вами! Однажды в Первой Зиме произошел такой случай…
Часовые первой южной башни среди ночи услышали мяуканье. В том не было ничего странного: в замке водились коты и кошки. Ну, забрел один, и ладно, утром двери откроются — уйдет. Но ни утром, ни в полдень мяуканье не прекратилось, а только сделалось громче. Всем стало очевидно: орет котенок, потерявшийся в недрах башни. А первая южная имеет один сквозной дымоход, общий для всех каминов. По нему, как по сигнальной трубе, разлеталось с этажа на этаж: «Миуу!.. Миууу!.. Миииааау!» Так жалобно, что хоть плачь. В той башне жили офицеры гарнизона и кастелян со своей семьей. Вторую ночь котенок не давал им покоя. Кастелян позвал солдат и велел обыскать всю башню, от подвала до катапульты на крыше. Они рыскали с фонарями, звали: «Кис-кис!» — но, пугаясь шагов, котенок забивался в какую-то щель. А когда все стихало, снова начинал: «Миииу! Миииаау!» Так длилось двое суток — пока не стихло. «Сдох, — сказал кастелян, — по вони найдем». Но мертвый кот остался невидим: ни следов, ни запаха — будто испарился.
Неделей позже герцог Десмонд принес в трапезную мохнатого черного чертенка. Посадил возле себя, велел подать молока и поглаживал кота между ушей, пока тот плямкал языком, полоща усы в блюдце. София спросила мужа: «Как вы его нашли?» Ответ был прост: «Снял сапоги».
Кота прозвали Часовым — за звучный голос и готовность день и ночь стеречь южную башню. Впрочем, теперь он редко орал: став прим-вассалом, Часовой перенял повадки сюзерена. Ходил за герцогом по пятам и грозно зыркал на кайров, а греев не замечал в упор. Хороший был кот… Пожалуй, теперь эта история не кажется особо интересной, но случилась-то она спустя месяца два после свадьбы леди Софии. Тогда она впервые обнаружила в лорде-муже нечто человеческое.
Леди Мирей выслушала с большим удовольствием и просила рассказать еще что-нибудь. Ей снова удался любимый трюк: уйти в тень, заставив другого говорить. Но на сей раз Мирей тоже приоткрыла душу, и теперь леди София знала ключ.
Проснувшись раньше обычного, герцогиня вышла на палубу и позвала Потомка.
— Молодой человек, поделитесь со мною: о каких еще чудовищах рассказала леди Мирей?
Потомок опустил глаза:
— Простите, ваша светлость, не хочу повторять эти враки.
— Я верю леди Мирей. Говорите смело.
— Ваша светлость, надо мной вся команда смеется. Не хватало, чтоб еще и вы…
— Разве я когда-либо высмеивала кого-то из матросов?
Он бросил взгляд на море.
— Миледи, я так скажу: смотрите в воду. Я тоже стану смотреть. Если до вечера ничего особого не увидим, значит, леди Мирей все выдумала, а та крыса мне просто приснилась.
Герцогиня велела поставить кресло на баке и предалась наблюдениям. Море радовало глаз: спокойное, густо лазурное, усыпанное искрами. Но только что в нем искать? Черный поганец невидим, если верить леди Нэн-Клер. Гуркен с мачтоломом — скорее всего, выдумки. Настолько громадных тварей точно не существует. Тогда что можно высмотреть в воде — какую-то особенную рыбу? Леди София обычно видела рыбу разделанной и поданной к столу. В море она не отличит простую сельдь от золотой рыбки…
Так или иначе, София недурно провела время: погрелась на солнышке, прослушала три акта пьесы, прочитанные вслух служанкой, ознакомилась с очередной историей судьи. Даже обед велела подать сюда и насладилась трапезой под звуки волн. Никакая особенная рыба так и не показалась в воде. Проходя мимо Софии, Потомок прятал глаза, давая понять: он тоже ничего не заметил.
Перед ужином поднялся сильный ветер, на баке стало неуютно. София поднялась из кресла, чтобы вернуться в каюту, бросила последний взгляд за борт и увидела под водой… деревья.
«Страж» и «Белый волк» предельно сбавили ход. Флажками подали сигнал северянам: «Идите строго вслед, повторяйте все маневры». И кайры, и матросы «Морской стрелы» — все, как один, пялились в воду. С самого утра они наблюдали одно и то же, но до сих пор не поверили до конца: эскадра шла через лес.
Не водоросли, не кораллы, не морская трава или что-либо такое. Прозрачная вода не давала ошибиться: под килем проплывала роща самых настоящих деревьев. Формою листьев и очертанием кроны они больше всего напоминали тополя. Некоторые даже роняли пух — он парил в воде, словно снежинки. Некоторые тополя были моложе и ниже, над ними и прокладывал путь штурман «Стража». Другие тянулись так высоко, что доставали до самой поверхности моря, а то и поднимали верхушки над водою. Тут и там из морской синевы выглядывали кончики ветвей, шелестя на ветру влажными листьями.
— Твою ж Праматерь, — сказал Бивень в который уже раз. Ныне каждый матрос имел право сколько угодно поминать Прародителей.
А на деревьях жили птицы. Или рыбы — как посмотреть. Серебристые существа с плавниками, похожими на перья, порхали от ветки к ветке. Обкусывали листья, заигрывали друг с другом, вертясь волчками. Время от времени вдруг выпрыгивали из воды — и летели десять, двадцать, тридцать футов. Самые смелые пролетали над палубой «Морской стрелы» и ныряли в воду у другого борта!
— Поганец их не берет, — отметил Потомок. Он держался гордо, как наследный принц. Все, кто смеялся над ним, познали стыд поражения.
— Возможно, они стряхивают поганца, вылетая из воды, — предположил судья.
Потомок изволил согласиться:
— Это может быть.
Среди деревьев наметился большой просвет. Воспользовавшись этим, бросили лот. Глубина составила сто двадцать ярдов. Морские тополя были втрое выше самых больших земных растений.
— Твою ж Праматерь, — повторил кто-то.
— Чтоб нам в земле не лежать, — согласился другой.
«Спустить якоря», — просигналил «Страж».
Корабли сделали стоянку на поляне среди леса.
Когда шлюпка привезла леди Нэн-Клер, северяне встретили ее, как пророка.
— Миледи, расскажите, что дальше?.. Почему стоим?.. Большой этот лес? Далеко до края?.. Тут всюду тополя, или есть еще дубы и сосны?..
Она ответила с привычной скромностью. Остановились потому, что здесь удобное место для ночлега. В темноте опасно идти над деревьями, а дождемся утра — двинемся в путь. Что дальше — увидите сами. Мы ищем гуркена, а кто еще попадется — знают лишь морские боги.
Увидев, что Мирей тяготят расспросы, леди София увела ее в каюту. На сей раз герцогиня продумала, с какой карты зайти.
— Леди Мирей, прошу вашего совета. Не стоит ли «Морской стреле» повернуть назад?
На лице гостьи отразился испуг.
— Отчего же, миледи? Неужели путешествие так наскучило вам?!
— Напротив, морская прогулка наполняет меня вдохновением. Я бесконечно благодарна! Но размеры этих деревьев вызывают тревогу. В столь могучем лесу могут водиться опасные звери, а «Морская стрела» не подготовлена к бою с ними.
Леди Мирей стала горячо возражать:
— Клянусь, я не посмела бы подвергнуть вас опасности! Гуркен всегда атакует крупную дичь. Из нескольких кораблей выбирает самый тяжелый, а таковым является «Страж». Он приманит чудовище и будет выдерживать атаки, пока «Белый волк» зайдет сбоку и ударит гарпуном. Вы же сможете наблюдать за охотой издали, не подвергаясь никакому риску.
— Вы меня слегка успокоили… Но гуркен — не единственный зверь. Я слыхала еще про мачтолома…
— Заверяю вас: мачтолом слеп, он ориентируется по звуку. Если заметите его, просто сверните паруса и храните молчание. В тишине он пройдет мимо вас и нападет на «Белого волка».
— Миледи, вы так хорошо разбираетесь в этом, словно истинная фольтийка. Долго ли вы изучали охоту на чудовищ?
Мирей качнула головой:
— О, если бы. Морские чудовища прекрасны! Но я изучала совсем иной предмет: болотные травы, земляных жаб, ядовитых пиявок… В окрестностях Нэн-Клера водятся тридцать три вида пиявок, и отличать их друг от друга — важнейший навык ведьмы. Я уж молчу о жабах, коих насчитывается почти сто пород.
— Легендарная крибола в их числе?
— Крибола — это семейство жаб, миледи. В него входит четыре отдельных вида: крибола лютая, крибола королевская, а также серая и желтая. Последние две считаются милосердными: их яд не проникает сквозь кожу. Первые две могут убить простым касанием к голому телу.
— Однако существует противоядие, верно?
— Да, миледи. Беда в том, что противоядия нужны разные для каждой криболы, и принять все четыре нельзя — их смесь парализует вас и остановит дыхание.
— Нужно знать, какая крибола ужалила, а это можно понять по цвету, да?
— Если успел заметить ее. В ином случае единственная подсказка — сам характер боли. Королевская вызывает резь, черная — жжение, лютая — судороги…
— Вы прошли через это, миледи?
— Ведьма должна испытать на себе двадцать шесть классических ядов, чтобы уметь распознать их по вкусу, запаху и болевому ощущению. Лишь после этого ей будет позволено готовить собственные уникальные смеси. А также — служить щитом для своей хозяйки.
— Я слыхала о поединках ведьм…
— А я была бы рада ничего о них не знать. Две женщины проводят ночь под одной крышей, взаперти. Применять можно все, кроме оружия: любые напитки и пищу, любых существ — пиявок, червей, живые семена, грибные споры… Утром одна выйдет из комнаты, вторую вынесут в очень неприглядном виде.
— Вы участвовали в этом?
— К счастью, лишь наполовину.
— Каким образом?..
— Только защищалась.
— Отчего же не атаковали?
— Противницей была моя мать. Убить королеву — большое преступление…
Леди София уже готовила новый вопрос, причем весьма любопытный, как тут Мирей спохватилась:
— Святые боги, что со мною, опять нагоняю мрак! Миледи, простите же! Очень сложно быть веселым человеком, если с детства знаешь на вкус двадцать шесть смертельных ядов…
— Беседы с вами — большая радость для меня!
— Благодарю за поддержку, леди София, но прекрасно осознаю: эта дрянь не интересна никому за пределами Дарквотера. Я и сама была рада забыть искусство, едва оказалась на Фольте.
— Вы неправы. Эрвин очень интересовался культурой Дарквотера. Это он рассказывал мне о ведьминских дуэлях.
Леди София понимала: здесь, как в стратемах и в танце, нужно вовремя отступить. Леди Мирей любит слушать о Первой Зиме — стоит дать ей немного лакомства, чтобы потом снова гнуть свое.
— Лорд Эрвин читал о Дарквотере? — изумилась Мирей.
— Еще как! Ему нравилось, что у вас ценятся ум и хитрость, а грубая сила не значит ничего. Завораживала таинственность, скрытый смысл во всем. Эрвин в пять лет так научился говорить между строк, что Рихард даже не замечал издевки. Эрвин очень любил вашу поговорку: «Вещь — не то, чем она кажется». Сказано будто о нем самом: Эрвин лишь казался больным и слабым, а на деле был сильнее всех вокруг. А еще он говорил, что яд изящнее меча. Правда, это услышал Десмонд, и Эрвину крепко досталось. «Яд — низкое орудие. Если не знаешь, чем низость отличается от благородства, я дам тебе урок. Встань на колени в углу двора и простой сутки. Когда поднимешься, больше не захочешь опускаться». Была зима, Эрвин тогда изрядно заболел…
— И он не возненавидел отца?
— Как и вы простили матери жаб и пиявок…
— Я — больше не леди Дарквотер, и рада этому. Эрвин тоже не желает быть Ориджином?
София рассмеялась:
— О, напротив! Он играет белую ворону, и подчас очень успешно, но я-то знаю: в душе он безумно гордится своей кровью. Видели бы вы, как расцветает от одних слов: «Внук Агаты»!
— Лорд Эрвин хочет стать таким, как отец?
— Лучше. Хочет взять благородство, честь и славу, а добавить — тонкий ум и богатство. Стать таким, чтобы затмить всех остальных Ориджинов.
— Простите, миледи, но разве это не гордыня?
София лишь пожала плечами:
— А чем она плоха? Гордыня помогает достичь высот. Все великие актеры и драматурги были редкими гордецами.
— Значит, лорд Эрвин не слишком заботится о простом люде?
— Ровно в той мере, в какой народ заслуживает заботы. Вот Иона — другое дело. С самого детства пыталась понять, как живут бедняки. Даже не знаю, откуда это взялось — во мне же нет ничего подобного. Представьте, что Иона творила. Ходила к конюху, он кормил ее шаванскими баснями — а она помогала ему мыть лошадей. Я узнала и запретила, тогда Иона повадилась к пастухам в долину. Было время стрижки. Приводят кайры мою дочь и говорят: «Поймана, когда своими руками стригла овцу!» Конечно, я запретила и это. Так Иона однажды стащила одеяло, ушла в город и улеглась ночевать в переулке, будто нищий! Вообразите, леди Мирей!
— О, боги! Это же опасно!
— Нет, к счастью, опасности не было. Вся Первая Зима обожала моих детей, никто бы пальцем ее не тронул. Но какое унижение! Моя дочь, кровь Агаты, спит на земле в подворотне! — София улыбнулась воспоминанию. — Зато Эрвин здорово над ней пошутил. Как я узнала, Иона звала его с собой, он отказался. А после нарядно оделся, опоясался мечом, оседлал коня и при полном параде выехал в город. Нашел тот самый переулок, подъехал, звеня подковами. Спешился возле Ионы: «Я — лорд Первой Зимы. В моем городе нет места бродягам. Возьмите монету, сударыня, и заночуйте в гостинице, как подобает доброму путнику». С тем он подал сестре елену.
Рассказ пришелся по душе Мирей, а София решила, что достаточно поддалась собеседнице, и провела внезапную атаку:
— Мои дети — такие разные, все трое. Однако я всегда старалась понять каждого из них.
Выпад был слаб, но весьма точен — прямо в сочленение доспеха. Леди Нэн-Клер сказала:
— Моя мать требовала обратного: чтобы я поняла ее. И я поняла слишком хорошо — даже лучше, чем она сама.
С этими словами Мирей коснулась своего колье. Этикет не позволяет слишком пристально разглядывать чужие украшения, и до сего часа леди София следовала ему. Теперь, осознав значимость изделия, она присмотрелась. Серебряная подвеска имела вид дерева с раскидистой кроной, растущего на крохотном островке. Цепочка была набрана не из колец, а из маленьких стрелочек, вдетых одна в другую. Все они смотрели остриями в одну сторону. Если идти по цепочке в направлении стрел, то путь начинался от дерева и им же кончался.
— Колье — подарок матери? — догадалась София.
— Нет, я заказала у ювелира на Фольте. Напоминание о том, чего мне не следует забывать.
Больше тем вечером не было сказано ничего важного, но и так София весьма гордилась собою.
Весь следующий день корабли вновь шли над лесом. И пассажиры, и моряки, не занятые вахтой, без устали глазели за борт. Каждый час попадались новые диковинки. Кто-то заметил на дереве дупло, а из дупла выбежал зверек наподобие белки. Помчал вверх по ветвям, пока не очутился над поверхностью воды. Там, сидя на листьях, он долго смотрел вслед кораблям и почесывал живот.
С другого дерева «Морская стрела» нечаянно сбила облако пуха. Пушинки напоминали обычные тополиные семена, но вдруг, как по команде, начали двигаться все в одну сторону, даже выстроились в подобие клина. Стало ясно, что семена — живые.
Несколько раз попадались упавшие деревья. Подобно покойникам, их стволы всплывали на поверхность моря, где и болтались на волнах, создавая опасность для судов. Однажды пришлось баграми отталкивать бревно с пути. То была нелегкая задача, ведь бревно имело в длину не меньше двухсот футов.
А еще боцман Бивень заметил под деревом медведя. По словам Бивня, хищник устроился на самом дне моря и ужинал только что пойманной ланью. Правда, никто другой медведя не углядел. Боцман поклялся и побожился, но ему все равно не поверили. Пускай Потомок разок оказался прав, но это еще не значит, что надо верить каждому фантазеру!
Под вечер деревья пошли на убыль. Старые матерые тополя сменились низкорослым молодняком, над ним и сделали безопасную стоянку. На сей раз леди Мирей не приехала на ужин, и София встревожилась: не отпугнула ли гостью лишними вопросами? Утро развеяло тревогу: долгожданная шлюпка пришла к завтраку и принесла не только леди Нэн-Клер, но и ее друга — капитана Широна Колистада.
— Мы выходим в сумрачные воды, — пояснила Мирей. — Здесь возможны некоторые опасности, потому вашему капитану пригодятся советы знающего моряка.
Капитан Колистад впервые за время странствия оказался на борту северной шхуны. Отношение к нему было двояким. С одной стороны, фольтийцы не лгали насчет черной погани и подводного леса, значит, возможно, и гуркен — не выдумка, а раз так, то не стоит ли извиниться перед капитаном за былые насмешки? С другой стороны, деревья в воде — не такое уж чудо, в Топях Темных Королей тоже много всего растет. Но никаких чудовищ никто пока не заметил, а послушать фольтийцев — так их, чудовищ, тут пасутся целые стада! Не сговариваясь северяне решили: общаться с Колистадом уважительно, но лишних вольностей не позволять. Фольтийский капитан ничего лишнего и не хотел — только быть рядом с Джеффом Бамбером и при нужде помогать советом. Да и совет на первое время был очень прост: идти за «Стражем» и «Белым волком», держась на расстоянии. Если начнется охота — близко не подходить и не шуметь. Да, еще мелочь: если покажется, что «Морская стрела» ведет себя странно, сказать ему, капитану Колистаду. Но это вряд ли, ведь корабль-то северный…
Шхуна не проявляла никаких странностей — она попросту скучала на малом ходу под половиной парусов. Бамбер и Колистад вместе восседали на баке, приглядывая за командой да изредка обмениваясь парой-другой фраз. Моряки шутили:
— Мы теперь слегка фольтийцы: у нас тоже два капитана, да еще и Шкипер!
Подводный лес окончился, эскадра вышла в Ночные воды — так называл эту часть океана Колистад. Впрочем, было неясно, откуда взялось название: за бортом плескалась не черная вода и не сумрачная, а вполне себе голубая. В ней не было ни деревьев, ни чудищ, зато водилась рыба, доказывающая: владения черного поганца остались позади.
Вооружившись смотровой трубой, Колистад разглядывал морские дали. И вот однажды, заметив что-то, он сообщил:
— Пора ловить начинать!
Похоже, команда «Белого волка» тоже увидела добычу: фольтийцы размахивали беретами, подавая Колистаду знаки.
— Гуркен?! — встрепенулись северяне. — Где, где?!
Тоже схватились за трубы, обшарили взглядами горизонт. Но увидели только серого кита: его горбатая спина раз-другой мелькнула над волнами.
— Гуркен пока нет, — сказал Широн Колистад. — Но он близко. Начинать охота!
К великому удивлению матросов, долгожданный лов не изменил в их жизни ровным счетом ничего. И «Белый волк», и «Морская стрела» просто ползли на юго-восток — туда, где показывался кит. А головной корабль — «Страж» — предпринял кое-какое новшество: начал вилять из стороны в сторону, как пьяный юнга. Каждую четверть часа, по звону склянок, он переваливал на другой галс. Лупил бортом по волне, взбивал изрядно пены, раскачивался, скрипел — потом успокаивался и недолгое время шел ровно. Когда снова звенели склянки, все повторялось. Поскольку «Страж» через равные промежутки времени вилял влево и вправо, то в сумме курс остался прежним, но скорость упала. «Белый волк» и «Морская стрела» не повторяли его шатаний, а просто ползли тем же курсом.
Поначалу поведение флагмана веселило моряков, давая почву для шуток:
— Они что там, дрома перепили?
— Нет, брат, это два капитана не договорились, каким курсом идти!
— Дурачье, всех гуркенов распугают!
Но вскоре скука возобладала над весельем. Не происходило совершенно ничего, точно в штиль. Все паруса были сняты, кроме трех. Хватало горстки матросов, чтобы управиться с ними, а остальные маялись без дела. За бортом не показывалось никаких чудес: «Страж» производил много шума и отпугивал морских обитателей. В надежде хоть на малое веселье матросы изловили-таки крысу и бросили за борт. Ничего не случилось, черной погани давно уже не было в воде. А шхуна шла так медленно, что крыса почти не отставала: плыла вдоль борта, царапала когтями, силясь забраться. Понаблюдав за ее потугами, моряки сжалились и бросили канат. Под свист команды крыса взбежала по канату на палубу и юркнула в люк.
Позже матрос на вороньем гнезде заметил землю. На юге у самого горизонта показался маленький островок — буквально клочок суши. Леди София захотела увидеть его и попросила отклониться от курса. Но Колистад со всем почтением отказал:
— Миледи, я прошу извините. Охота — это дело первое, а забава — это дело второе. Сначала половить, потом посмотреть.
Бамбер поддержал его:
— Помилосердствуйте, миледи! С нашей-то скоростью дойти до острова и вернуться — займет целый день. Давайте уж покончим с гуркеном, а потом, на обратном пути…
Леди София смирилась, хоть и не без досады. По всем законам драматургии, самое интересное должно находиться именно там, куда главного героя не пустили. Попыталась развлечься беседой с леди Нэн-Клер, но потерпела нежданный провал: судья оккупировал гостью. Оказалось, что за время странствия Шкипер поведал морякам пускай не все свои истории, но самые любимые. А в лице леди Мирей он нашел свежего слушателя, еще и весьма благодарного. Каждая его притча — даже бородатая, известная любому грею в Первой Зиме — вызывала у Мирей любопытство. Беда в том, что София-то знала большинство историй наизусть. Она села рядом, в который раз послушала про сундук с верой и про девицу, которая прикидывалась животными. В кульминационный миг не выдержала, сама ляпнула коронную фразу:
— Ты — мой лев. А ну, порычи!
Судья так строго глянул на Софию, что она извинилась и ушла восвояси. Встретив Потомка, тяжело вздохнула, и моряк ответил с пониманием:
— Ваша правда, миледи, очень скучно.
Затем леди Мирей уехала к себе на «Белого волка», и тоска достигла небывалой силы.
День, второй, третий суда шли гуськом, в самом прямом смысле слова. Впереди — тяжелая гусыня переваливалась с боку на бок, за нею рядком семенили птенцы. Не показывался ни гуркен, ни даже тот горбатый кит. Матросы вновь начали роптать на фольтийцев: все выдумали, вруны. То бишь, все, кроме подводного леса. Даже черной погани, поди, не существует: ведь если разобраться, видел-то ее один Потомок, а он и сам завидный враль.
Леди София поначалу верила фольтийцам и законам жанра. Любой хороший сюжет идет волнами: за периодом спокойствия и долгих диалогов наступает острая драматическая сцена. Два дня скуки как раз и означают, что на третий — ожидаемо для искушенного зрителя — появится чудовище.
Однако третий день миновал столь же уныло, и София утратила веру. Герцог Десмонд не любил охоту: его жажда крови вполне насыщалась войнами. Эрвин с Ионой также презирали убийство ради забавы (кстати, хорошо бы рассказать об этом Мирей — она любит слушать о детях). Зато Рихард был увлеченным охотником и собирал ватагу таких же заядлых вассалов. Веселой толпой они выезжали в леса, а после многословно хвалились успехами. Так вот: никто из них ни разу не преследовал зверя больше суток. А если говорить об удачных погонях, то все они завершались в течение нескольких часов. Если погоня растянулась на три дня, то провал неизбежен.
София сказала об этом судье, кайру Гленну и капитану Бамберу — все согласились с нею. Гленн предложил повернуть назад. Лучше уж потратить время на ловлю летучих рыб в лесу — они ведь тоже диковинка. Судья ответил: нужно дождаться, пока и фольтийцы осознают неудачу. Уйти самим будет невежливо, а убеждать человека, что дело его тщетно, — безнадежная затея. В доказательство судья поведал историю крестьянки, которая по ошибке посадила камни вместо картофеля. Соседка указала ей на это, крестьянка взбеленилась: «Что я, совсем дура по-твоему?! Это ты дура, а я умею отличать картошку от камня!» Соседка больше не спорила, а только смотрела через изгородь, как героиня истории поливала и разрыхляла землю. На том месте выросла трава, крестьянка заявила: «Гляди, как картошечка всходит! А ты говоришь — камни!» Потом пришло время копать. Ну, она взяла лопату и вырыла обратно те самые камни, что закопала весной. Отсыпала немного, запекла в печи. Стала чистить — затупила нож, попробовала укусить — чуть зуб не сломала. Тогда выбежала в огород с ведром камней и стала швырять в соседкину избу: «Забирай свои камни, ведьма проклятая, а мне верни картошку!»
Кайр Гленн сказал:
— Я давеча заметил горбатого кита. Небольшого, в полсотни футов, но может сойти вместо гуркена. Фольтийцы же сами не знают, каков этот зверь. Покажем им кита — авось поймают и назад поплывут.
Бамбер ответил:
— Да все мы видели этого кита первым днем после леса. Тогда Колистад и закричал: «Охота! Охота!» Трое суток гонимся за китом, но с такой скоростью мы его и за год не настигнем.
— Они нарочно виляют, чтобы было медленней. Не ловят никого, а просто тянут время.
— Но, кайр, зачем это им нужно?
Судья отметил:
— По словам Софии, наша гостья, леди Мирей, то и дело спрашивает о лорде Эрвине.
— Верно, — признала София, — рассказы о моем сыне очень ее занимают.
— Вот я и думаю: не держит ли она на уме сватовство?
Герцогиня чуть не поперхнулась:
— Леди Мирей? С Эрвином?! Уж вы сочиняете!
— Она янмэянка королевской крови, наследница Дарквотера. Без войска ей не получить престол, но с помощью лорда Эрвина — вполне возможно.
— О, боги! Она старше его на двадцать лет!
— На семнадцать, — уточнил судья. — Такой разрыв — не препятствие для брака. Знаю на сей счет отличную историю, которую еще не рассказывал. Один паренек служил в охране пансиона Елены…
И тут в коридоре раздался топот. Дверь шумно распахнулась, Юнга влетел в капитанский салон:
— Миледи, милорды — гуркен!
Великое умение — правильно выйти на сцену, — подумала София, срываясь с места. Эффектный выход дорогого стоит. Паренек никого не удивил бы одним словом «гуркен»: давно же ясно, что это просто горбатый кит. Но весь апломб, внезапность появления, огонь в глазах — и вот, четверка почтенных людей скачет вприпрыжку на верхнюю палубу. Гуркен, гуркен! Скорей бы увидеть!
Взлетев на бак, они окружили Колистада со смотровой трубой.
— Там!
Фольтиец махнул рукой на юг. «Страж» и «Белый волк» уже выполняли поворот, лихо кренясь и взбивая пену. Тут как тут возник Потомок, подал Бамберу смотровую трубу. Капитан пошарил взглядом, нашел, присмотрелся. Увидев все необходимое, отдал прибор Софии.
Она быстро заметила животное, точней — его спину: синевато-серый горб мелькал над волнами. Позади горба вода плескалась и бурлила — животное вовсю работало хвостом. Годы не отняли у Софии остроту глаза. Она ясно видела не только горб чудовища, но и наросты в передней части спины, похожие на бородавки. Вне всякий сомнений, то был обычный серый кит. Его длина составляла футов пятьдесят — крупное животное, да. Но назвать его морским чудовищем…
— Гуркен? — уточнила София, и фольтиец уверенно кивнул:
— Гуркен! Капитан Бамбер, чего стоять? Командуй поворот, поднять все паруса!
Джефф Бамбер вопросительно глянул на Софию. Мало толку в погоне, ведь это всего лишь кит, в Море Льдов водится множество подобных ему. Но быть может, поймав этого «гуркена», фольтийцы обрадуются и согласятся повернуть назад. Придет долгожданный конец унылой погоне.
Она кивнула, и капитан отдал приказ:
— Право руля! Поднять паруса!
Любо-дорого, как зашевелилась команда. Измученные бездельем и скукой, матросы рванули с места, словно застоявшиеся кони. Паруса буквально взлетели на мачты, шхуна полной грудью вдохнула свежего ветра. Палуба круто накренилась — София поймала руку Шкипера, чтоб не упасть. «Морская стрела» повернула на юг. Спустя несколько минут они уже нагоняли фольтийские суда.
Колистад прилип к смотровой трубе, не спуская с кита глаз. Эскадра шла на всех парусах, но и кит стремительно скользил по воде, будто чувствовал опасность.
— Сожрет, сожрет!.. — цедил сквозь зубы Колистад. Похоже, он забыл слово «сбежит».
— Какова дальность ваших баллист? — спросил Бамбер.
— Двести ярдов надо бить, чтобы наверняка.
— До него больше мили…
— Сожрет, проклятый!
Ветер был северный — попутный. «Стражу» с «Белым волком» повезло: лишь при попутном ветре они могли соревноваться с китом. «Морская стрела» должна была уже обогнать их, но по некой причине отставала. Бушприт не целился прямиком в кита, а дергался то вправо, то влево. Шхуна рыскала, отклоняясь от курса, а Ларри вертел штурвал, тщась ее выровнять.
— Чертов осел, — ругнулся капитан. — Соленый, смени Ларри на штурвале!
Освободившись от вахты, Ларри подбежал к Бамберу.
— Капитан, что-то странное творится. Судно плохо слушается руля.
— Руки у тебя кривые, вот и вся странность!
Но Джефф Бамбер смотрел вперед, на кита, и не мог не заметить: шхуна ведет себя по-прежнему, хотя рулевой сменился. Бушприт, словно маятник, качается то влево, то вправо.
— Все правильно, не поспешать! — похвалил Колистад. — Первым на гуркен выйдет «Страж». Он его заманить, «Белый волк» — убить, вы — смотреть.
Джефф промолчал, стыдясь признаться: «Морская стрела» виляет не нарочно. Он перешел к штурвалу, отстранил Соленого и сам взялся за колесо.
Тем временем София воспользовалась трубой, чтобы рассмотреть кита. Отчего-то он оставался на поверхности, не думая нырять. Видимо, так — высунув горб над водою — он мог развить наибольшую скорость. Чем дольше глядела София, тем яснее ощущала: кит напуган. Без устали работает хвостом, поднимает волны. И это странно, ведь в здешние воды редко заплывают суда. Откуда ему знать, что кораблей нужно бояться?..
— Сожрет, эх, проклятье, сожрет! — бормотал Колистад.
— Сбежит, — поправила София.
«Страж» и «Морской волк» никак не сокращали отрыв. Конечно, в отличие от кораблей, кит устает. Час-другой — и он сбавит скорость… Но ничто не помешает ему просто нырнуть на глубину!
Джефф Бамбер подошел к Колистаду:
— Капитан, вы просили сказать, если судно поведет себя странно.
— А что отличаться?
— «Стрела» отвечает штурвалу с опозданием на вдох. И поворачивает тяжеловато — при нашей загрузке должно быть легче.
— Когда это начать?
— Неизвестно. Изъян заметен на быстром ходу, а мы от самого леса делали меньше двух узлов.
— Дашь мне слегка управлять?..
Бамбер позволил фольтийцу встать у штурвала. София дальше следила за китом. Впереди показался водоворот — должно быть, в том месте подводное течение обходило риф. Серый горбун ловко выгнулся, ударил плавниками, огибая воронку. Течение захватило его, едва не затянуло вглубь — но кит вырвался и помчал дальше. София потеряла его из виду: «Морская стрела» круто вильнула, ведомая неловкими руками Колистада.
— Полегче, брат! — пожурил Джефф Бамбер.
Фольтиец отдал штурвал рулевому. Отвернулся лицом к морю, трижды стукнул себя кулаком в лоб, изверг поток проклятий. Потом сказал Бамберу:
— За мной. Надо говорить с герцогиня.
Вместе они подошли к Софии. Она слышала шаги, но не обернулась: азарт погони невольно захватил ее. Неотрывно глядя в трубу, София болела за кита. Он, маленький и безоружный, — против трех не знающих усталости, вооруженных до зубов кораблей. Охота в море, оказывается, такая же мерзость, как и на суше: циничное избиение слабых. Будет справедливо, — подумала София, — если «Страж» влетит в водоворот и разобьется о подводную скалу. Мы подберем и спасем фольтийцев, но желание охотится отпадет у них надолго!.. Одна странность: воронки больше не было. В том самом месте синела водная гладь.
— Миледи, послушать же меня! — Фольтиец бешено размахивал руками, пытаясь привлечь ее внимание. — Надо повернуть! Сейчас! Очень опасно!
Она нехотя убрала трубу.
— Повернуть?.. Куда? Что вы имеете в виду?
— Прерывать охота! Ходить на юг, искать остров! Волочь судно на берег!
Видимо, Колистад снова ошибся в подборе слов.
— Я не понимаю вас, капитан. Какой остров, зачем берег?
— Опасность! Вы все мочь погибнуть!
София посмотрела на кита. Огибая воронку, он потерял время и дал кораблям приблизиться. Теперь он был виден невооруженным глазом. Плавники неистово молотили воду…
— Капитан, если вы предлагаете оставить в покое этого беднягу, то я согласна: пускай живет. Но если хотите напугать меня, то, простите, я не вижу опасности. Этот ваш гуркен не больше серого кита, он не в состоянии потопить шхуну. Разве только выпрыгнет на палубу и задавит нас хвостом.
У Колистада отвисла челюсть:
— Это гуркен? Вы думать, это гуркен?! О, боги моря! Это мактук, пища гуркенов! А гуркен — сзади него, вон там!..
Фольтиец указал пальцем, и София, сощурившись, до боли напрягши глаза, различила темное пятно под водою. Оно отставало от кита всего на пару корпусов. Прежде, чем София рассмотрела его, над пятном открылся водоворот.
Новая воронка была намного больше прежней. Участок моря буквально провалился вглубь, а вся вода вокруг завертелась, вскипела и хлынула на дно.
В последний миг мактук совершил прыжок. Рванулся, взлетел, повис над воронкой. Хватило секунды, чтобы понять: это вовсе не кит. Вместо хвоста он имел две лапы с перепончатыми пальцами, в раскрытой пасти змеился язык. Существо напоминало жабу, увеличенную в тысячу раз. Миг спустя оно рухнуло в воронку и больше не появлялось.
Водоворот схлопнулся, темное пятно пропало из виду, уйдя на глубину.
— Твою Праматерь… — выронил кто-то.
София так и застыла со смотровой трубой в руке.
— Вы говорите… вы думаете, капитан… он может проглотить нашу шхуну?
— Он не напасть на ваш корабль. Видит эскадру — выберет тяжелый и громкий, значит, «Страж». Но вы в опасность, надо идти суша! А один шхуна идти нельзя — гуркен вас топить и есть! Значит, охота конец, вся эскадра — кругом назад.
— Мы должны вернуться к суше из-за некой опасности, а вы пойдете вместе с нами, чтобы защитить от гуркена? — проверила свое понимание София.
— Точно так!
— Но какая опасность нам грозит?
— Большой беда! Судно плохо ходить в лес. Потом — не слушать руля. Потом — совсем тонуть.
— Мы потонем из-за того, что шхуна плохо слушает руля?
— Нет же! Я сказал — большой беда! Вы плохо идти в лес и прозевать!
София не поняла ничего, но стало страшно. Фольтиец заметил испуг на лице герцогини — и улыбнулся, оскалив блестящий золотой зуб:
— Вы не бояться, с нами не пропасть. Два дня — будем остров. Там чик-чик — и конец беда!
Никто так и не понял, что имелось в виду под «чик-чик». Да и в чем беда — тоже загадка: судно ведь слушается руля, только чуть хуже, чем прежде. От расспросов ясности не прибавилось. Чем больше слов произносил Колистад, тем меньше задумывался над каждым отдельно взятым. В итоге его речь стала совершенно бессвязной, только и удалось понять, что в лесу произошло нечто плохое. Бамбер велел матросам спуститься на веревках за корму и очистить руль от прицепившихся веток. Но руль оказался совершенно чист.
Потом Колистад заявил, что должен вернуться на «Белого волка». Фольтийский морской закон требует принимать решения сообща. А ситуация сложилась непростая, так что на борту нужны оба капитана. Среди поларийцев возник спор: отпускать ли его. Кайры хотели оставить фольтийца — советником и заложником в одном лице. Моряки возражали: фольтиец на борту — к беде. Колистад — неплохой парень, но проблемы со штурвалом начались при нем. Команда вяла верх, Колистада отпустили. Обсуждение ситуации не заняло много времени. Едва фольтийский капитан встретился с напарником, «Белый волк» поднял флажки: «Курс на остров». Леди София в тайне ликовала: имелся в виду тот самый остров, что вызвал ее интерес в прошлом акте пьесы.
Однако обстановка на борту сложилась тревожная. Всем памятен был водоворот, заглотивший кита. Если такова сила гуркена, то чем может ответить «Морская стрела»? Похоже, ничем. Арбалетами и мечами такую тварь не возьмешь. Потом, это «чик-чик». Фольтийцы на острове сделают «чик-чик» и положат конец беде. Имелась ли в виду беда со штурвалом? А может, для фольтийцев беда — само по себе поларийское судно? «Чик-чик», — говорил боцман, проводя ребром ладони по горлу. Потомок возражал: «Чик-чик», — и клацал пальцами, как ножницами, возле паха.
Кайр Гленн и капитан Бамбер устроили учения. Команда отработала уход из-под баллистного обстрела, тушение пожара на палубе, сближение для арбалетного залпа и абордажа. Кайры провели стрельбы и ряд учебных поединков. Их мастерство было достаточным, чтобы перебить вражеский экипаж и захватить судно. Но для этого надо сперва подойти к фольтийцам — а они аж скрипят под тяжестью баллист и гарпунов…
Вдобавок случилась эта история в трюме. Соленый спустился на грузовую палубу первой ночью пути к острову. Кто и зачем послал его туда — Соленый забыл начисто. Он вылетел из трюма, полотняный от страха, ввалился в кубрик и просипел:
— Там!.. Братья, там такое!..
Зажгли фонари, спустились толпой, осветили хорошенько. И ничего не нашли: трюм как трюм. Обшарили все, заглянули за ящики и бочки, прошлись фонарями по обшивке. В одном месте легкая течь — не беда, устранили. Один ящик крупы отсырел — тоже мелочь, вынесли просушить. Спросили Соленого:
— Эй, ты чего?
— Страшно, туды-сюды! Я услышал… или того, почуял… До самых костей пробрало!
Что он услышал, кого почуял — черт разберет. Решили: Соленому привиделся гуркен. Налили ханти — вроде, успокоился…
А к утру то же самое заметили крысы. Повалили с грузовой палубы вверх — на камбуз и в кубрик. Крыс на корабле можно терпеть, пока они знают свое место. Когда наглеют и лезут под ноги — такого прощать уже нельзя. Взялись за дело, перебили десяток, остальных распугали. Грызуны попрятались, затаились по щелям, но в грузовой трюм не вернулись. Что-то пугало их там — сильнее, чем матросы с палками.
Моряки отшутились:
— Что ты творишь, Соленый? Всех крыс перепугал!
Каждый стыдился признать: спуститься вниз — страшно. Каждый лез на глаза капитану и боцману, надеясь услышать:
— Чего шляешься без дела? Ведро в руки — и палубу драить!
Тогда у него будет веская причина оставаться наверху и даже не думать о трюме…
Потом снизу раздался звук. Не скрип доски под ногой, не шорох бутылки, катающейся по полу, не хруст, издаваемый крысиными зубами, — но нечто среднее между всем этим. Долгую минуту все слушали — а оно хрустело, шуршало, поскрипывало. Боцман выругался и схватил фонарь:
— Да тьма его сожри! Пойду и погляжу!
Следом за Бивнем спустились и остальные. Рыская по стенам фонарными лучами, сжимая в руках ножи и тесаки, заново обыскали грузовую палубу. С тем же итогом, что вчера. Крохотная течь была единственной находкой, ее заделали в два счета. Но, выходя, матросы оглядывались через плечо. Всем казалось: они проглядели нечто главное и самое жуткое.
Обстановку слегка разрядил визит леди Мирей. Она прибыла как раз в то время, когда леди София рассказывала морякам историю котенка в южной башне. Герцогиня хотела успокоить команду: в тот раз звук тоже был неприятен, и тоже все искали без толку — а окончилось хорошо. Кайр Гленн подтвердил: противно же он мяукал, а через трубу, да в отражении от стен выходил голос Темного Идо, не иначе.
— Но вам-то нечего было бояться, — отметил боцман, — ведь в озере Первой Зимы не водятся гуркены.
София и Гленн расхохотались в один голос: это в Первой-то Зиме бояться нечего? Давайте-ка мы расскажем, скольких бедолаг зарубили, закололи, задушили в ее стенах, и сколько голодных духов бродят в подземельях! Послушайте-ка о том, почему служанки не рожают детей в стенах замка, а крестьяне не пасут овец в тени башен!.. Но рассказу помешало появление Мирей.
— Леди София, позвольте мне разделить с вами плаванье до острова Восточной Метки.
— Желаете остаться на ночлег? Миледи, я буду счастлива: наши беседы — отрада для души. Но ваш друг, капитан Колистад, пророчил нам ужасную беду. Я не смею подвергать вас риску.
— Именно потому я и хочу остаться. Широн Колистад весьма эмоционален, он выразился слишком сильно и посеял напрасную тревогу. Я прибыла не затем, чтобы разделить с вами опасность, а чтобы доказать ее отсутствие.
— В таком случае, добро пожаловать, миледи! Прикажу подать чай.
Получасом позже Мирей дымила трубкой и повествовала:
— Гуркен похож на трубу или воронку: заглатывает поток воды и выбрасывает под напором с другого конца. Сила отдачи движет гуркена, притом очень быстро. А для охоты он нацеливает пасть на жертву и всасывает вместе с водой. Заглотив, ложится на дно чтобы прожевать и переварить добычу. Любимая пища гуркена — крупные морские животные: мактуки, биботы, мачтоломы. Пройдя лес и увидав первого мактука, мы сразу поняли: где-то рядом найдется и гуркен.
Как драматург, леди София уважала гладкость и связность диалогов. Однако знала, что иногда крутой поворот лишь украшает беседу. Она сказала:
— Премного благодарю вас, я узнала много нового о морских существах! И кстати, хотела спросить: правда ли, что вы будете свататься к Эрвину?
Леди Мирей потеряла дар речи и закашлялась дымом.
— О, не берите в голову, я просто поинтересовалась, — успокоила София. — На судне ходят всякие слухи, вот и решила их проверить. Коль вы отрицаете, значит, и говорить не о чем.
— Кха-кха-кха, — ответила Мирей.
— Значит, не будете? Простите же мне бестактный вопрос! Вы так интересовались характером Эрвина, его отношением к тому и к сему, любовались всякими сценками из жизни… Должно быть, случайное совпадение, что при этом вы — незамужняя дама.
Мирей смочила горло чаем, но снова закашлялась, зажав губы салфеткой.
— Конечно, мне не стоило верить сплетням. Глупо с моей стороны, правда? Ваше желание заручиться моею дружбой, рвение добыть дорогой трофей мне в подарок… Ваши безукоризненные манеры, избегание любых тем, способных вас опорочить… Как я только могла усмотреть в этом женскую хитрость! Простите же великодушно!
Леди Нэн-Клер, наконец, овладела собою. Отдышалась, вытерла пальцы, забрызганные чаем, поправила воротничок. Сказала:
— Моя вина, миледи: я не была абсолютно честна. Конечно, я старалась завоевать ваше доверие, и мои надежды, действительно, связаны с лордом Эрвином. Но я вовсе не планировала свататься к нему и даже не предполагала, что так можете думать вы. Миледи, я дала обет безбрачия.
— Вы носите монашеский чин?
— Это не требуется. На Фольте любой может прийти в храм и перед лицом морских богов взять на себя некий обет. Служители храма окажут прихожанину духовную помощь в соблюдении клятвы. Мой зарок таков: я не выйду замуж, пока не достигну одной цели.
— Надо полагать, цель связана с матерью? Не примите мои слова за грубость. Я считаю справедливой вашу претензию на дарквотерский трон. Леди-во-Тьме поступила жестоко, отказав вам в наследстве.
— Это не так, миледи. Мать возненавидела меня не за претензию на трон, а за отказ. Я сама отреклась от наследства, за что и была изгнана.
— Не могу понять…
Мирей вновь закурила.
— Леди София, представьте себе запертую дверь, за которой таится нечто поистине ужасное. Вообразите мой испуг, когда я узнала, что ключ уже вставлен в замок. Одно время я считала мать ключом. К тем годам восходит неразумный конфликт с нею, отказ от наследия и несколько опрометчивых жестоких поступков. Но я вела наблюдения, анализировала то, что было мне известно, и поняла: королева Маделин — лишь неумелая служанка, которая силится повернуть ключ в замке, но не справляется даже с этим. Не станет ее — придет другой, более сноровистый человек. Моя задача — сломать ключ, оставив в скважине обломок.
— Полагаете, Эрвин сможет помочь вам?
— Если кто-либо сможет, то — только он.
— Под ключом вы понимаете первокровь? А ужас, таящийся за дверью, — это Священные Предметы в руках преступников и злодеев?
Мирей затянулась и выдохнула густое облако, скрывшее ее лицо.
— То, о чем вы говорите, — лишь чахлая ветвь того древа ужаса, о котором говорю я. Если бы еретики с первокровью ограничились стрельбой из Перстов Вильгельма, я была бы совершенно спокойна. Ваш сын, несомненно, одолел бы их и положил конец беде. Но применять Предметы для стрельбы — то же самое, что колоть орехи золотым слитком. Первокровь дает великие возможности, среди которых есть и самая страшная: повернуть ключ в замке. Еретики, вероятно, даже не знают о ней. Быть может, знает тот, кто дал им первокровь. И совершенно точно знает моя мать.
— Вы хотите, чтобы Эрвин помешал королеве Маделин вступить в союз с Паулем?
— Так можно сказать. На данном витке спирали понимания.
— Что ужасное скрывается за дверью?
Леди Нэн-Клер коснулась пальцем подвески в форме древа.
— Вспомните, миледи: вчерашним утром вы не верили даже в существование гуркена. Прошу вас: досмотрите пьесу до конца, лишь тогда осознаете развязку.
Этой ночью снова открылась течь. Более сильная, чем прошлые, и сразу в двух местах. Капитан назначил вахту в трюме: следить за обстановкой и немедленно задраивать щели. Вахтенные матросы сменялись каждый час — дольше никто не выдерживал. Тот звук — шуршание, скрежет, постукиванье — повторялся очень часто. Он затихал, когда вахтенные шевелились, будто прятался от их шагов. Но стоило им посидеть без движения, возникал и сводил с ума.
Сколько ни обшаривали бочки, мешки, ящики — его источник не был найден. Звук шел отовсюду сразу. Возникал прямо в воздухе, а может, внутри черепов вахтенных матросов. Кто-то сказал: «Мы как будто сидим на крышке гроба, в котором черви жрут покойника». Другой ответил: «Или гроб — это трюм, покойники — мы, а черви снаружи пытаются к нам прорваться». Палубная команда пристально наблюдала за морем. Светила факелами, метала гарпуны, лупила по воде баграми. За бортом не было никаких существ — ни гуркенов, ни мактуков, ни даже сельди. Течи открывались вновь: всякий раз в новом месте. «Морская стрела» разлагалась на ходу.
— Земля! Земля! — заорал дежурный из «вороньего гнезда».
Все, кроме трюмовой вахты, высыпали на верхнюю палубу. Бугорок суши поднялся над горизонтом, побудив всех завопить от радости:
— Земля-яя!
А в небе показалась россыпь точек. Леди Мирей сказала:
— Это птицы.
Она сняла шляпу, перевернула и взяла в вытянутую руку. Одна из пташек заметила возможное гнездо, спустилась и уселась внутрь шляпы.
— Да чтоб мне в земле не лежать!..
Птица не имела ни крыльев, ни хвоста. Она представляла собою пушистый шар с глазками и ртом — будто кот, свернувшийся в клубок. Каждая шерстинка имела на конце крохотную искру.
— Совсем дикая — не боится людей, — сказала леди Нэн-Клер.
Потомок попробовал погладить птичку, но Мирей запретила:
— Нельзя, ударит искрой.
Прошло несколько минут, пташка умостилась поудобнее и погасила искорки на шерсти. Мирей кивнула, Потомок робко погладил пушистое существо.
— Святые боги, она совсем как кот! Вы видели такое — летающий котенок!
Птица не стала мурлыкать, а хрипло засвистела, но все поняли: она выражает удовольствие. Сбегали за зерном, предложили поклевать — птаха отказалась за неимением клюва. Тогда ей дали кусочек вяленой рыбы. Жадно проглотив его, пушистая издала протяжную трель.
— Неси еще, — велел капитан.
Второй кусок она не стала есть — видимо, вспомнила о птенцах. Взяв рыбу в рот, птаха взъерошилась, зажгла искорки на шерсти — и легко, слово пух на ветру, взлетела в небо.
Часом позже «Морская стрела» подошла к острову.
— Нужно вытащить на берег, — сказала Мирей.
Штурман завел шхуну на мелководье и посадил на песчаное дно. Три часа заняла разгрузка, а потом матросы ухватились за якорные канаты. Фольтийцы пришли им на помощь, а Бивень командовал:
— Р-раааз! Взяли… Р-раааз!
Фут за футом, «Морскую стрелу» выволокли на пляж. Оказавшись на суше, она завалилась на правый борт и подставила свету дно.
На сей раз не обошлось «твоей Праматерью» и «святыми богами». Двух матросов стошнило, один с криком убежал. Все дно оплетала шевелящаяся черная сеть, будто связанная из угрей. Эти гады, склизкие, как пиявки, были срощены хвостами друг с другом. Получалась омерзительная тварь с одним животом и сотнею голов на длиннющих гибких шеях. Каждая морда впивалась и грызла днище корабля.
— Килехват кушать древесину, — сказал капитан Колистад. — Он жить в водяной лес. Вы задели дерево — килехват кусь-кусь. А я — совсем дурак.
— Вы спасли нас, — возразил Джефф Бамбер.
— Не спорить! Сказал — дурак! Килехват не кушать корабли севера. Вот я спокойный, не волновать. А потом понять: ваша шхуна — фольтийские доски!
— Верно, построена в Шиммери, но из вашего материала… Капитан, что же делать теперь?
— Как так что? Брать мечи — и чик-чик!
Одолев отвращение, кайры обнажили клинки и принялись рубить килехвата. На суше он был совершенно беспомощен. Не оказывая сопротивления, распадался на куски и брызгал кровью. Она имела цвет купороса.
— Весьма неприятное зрелище, — сказала леди София. — Не прогуляться ли нам по острову?
Ей составили компанию леди Мирей, Шкипер и Юнга. Островок был крохотен — за пару часов можно весь обойти. Середку занимала высокая скала, ее опоясывал лес, по кромке которого и двинулись путники. Таких деревьев и цветов, как росли здесь, леди София никогда не видела прежде. Они пахли то медью, то сладким парфюмом; имели крестовидные листья, и перья вместо веток, и круглые листья с дырками посередке. Их стволы были таких диковинных форм, что дерево, похожее на винтовую лестницу, казалось простым и скучным. Впрочем, после гуркена и килехвата, и птицы без крыльев Софию нелегко было удивить. Она просто глядела и запоминала, и думала вернуться за альбомом, чтобы зарисовать самые занятные образчики. Славное вышло путешествие, — говорила себе София и чувствовала бесконечную любовь к сыну.
Потом она задела ногой нечто твердое — то оказалась изъеденная ржавчиной скоба. Шаг спустя попалась вторая, а еще пара гвоздей, превратившихся в рыжую пыль. Потом пришлось обойти что-то большое, кривое, рогатое с обрывком веревки на конце. А затем она увидела на песке колокол — ядовито зеленый, будто кровь килехвата.
— Рында, — сказал судья.
И лишь тогда София поняла, что идет по останкам судна.
Тем, кто очутился здесь много лет назад, повезло меньше, чем «Морской стреле». Вероятно, их корабль был изгрызен настолько, что о ремонте не шло речи. Моряки покинули мертвое судно, и килехват со временем полностью сожрал его, оставив лишь железные детали и немногочисленные стекла. По разбросу гвоздей, скоб и колец угадывался контур корабля — он был больше северной шхуны.
А в лесу обнаружилась команда. София чувствовала, где искать: зайти поглубже в чащу, где не было бы слышно пиршество чудовища; свернуть, подняться на пригорок, где не достал бы штормовой прибой… Там и нашлась полусгнившая хижина.
Время стерло не только тех людей, а даже их следы. Все рукотворное истлело в пыль. Хижина так просела и заросла лианами, что напоминала странной формы куст. Могилы едва угадывались по спиралькам из камней среди густой травы.
Но кое с чем годы не справились. Один непогребенный скелет белел у хижины. Кости сохранили странную позу мертвеца. Он лежал на спине, вытянувшись, как стрела, протянув над головой сложенные в замок руки. Человек не мог умереть в такой позе — очевидно, ее придали уже трупу. Скелет представлял собой указатель.
Они двинулись сквозь заросли. Обнажив меч, Юнга разрубал стебли и расчищал дорогу. Через сотню ярдов тропу преградила скала.
У ее подножия сидел тот, кто сделал из мертвеца дорожный знак. Череп упал и откатился вбок, внутри него свили гнездо ящерицы. Обрывки одежды лохмотьями повисли на ребрах. Позвоночник опирался на скалу, кости ног рассыпались по земле, а между ними краснел в траве ржавый остов железного предмета.
— Нож, — сказал Юнга.
— Кортик, — уточнил Шкипер.
— Он убил себя.
— Когда окончил дело.
Судья отклонил пару веток, чтобы солнце хорошо осветило скалу. Бороздки, процарапанные в камне, складывались в рисунок. Кривые, искаженные очертания были все же узнаваемы: карта Полариса. Тусклые бороздки изображали материк, Дымную Даль, реку Холливел, Кристальные горы. Человек не тратил на них слишком много сил, фокус его внимания лежал за краем континента.
Правее залива Мейсона, двумя футами восточнее Руайльда, темнел пятном остров. Последний из моряков вырезал его со всем старанием, буквально выгрыз в скале. А рядом, еще восточней, изображался череп и надпись: «Стоп! Воды смерти!» Четырнадцать букв — огромная масса труда. Именно в них и состоял главный смысл послания.
— Он предупреждает о всяких чудовищах! — Юнга озвучил то, что остальным уже было ясно.
София сказала:
— Теперь понимаю, отчего вы не дали нам раньше зайти сюда: не хотели отпугнуть. Мы шли на охоту как раз в воды смерти, не так ли?
— Смотрите внимательней, миледи, — торжественно и строго ответила Мирей.
Судья заметил первым, потом — герцогиня.
Этот остров был не одинок. Другой, помеченный таким же черепом, темнел восточней Тысячи Осколков. Третий — в самом низу, на фут южнее Лаэма. Четвертый — уже на западе, левее Фольты. Черепа возле каждого острова говорили яснее слов: от материка до черепа ходить можно, дальше — смерть.
— Вокруг всего Полариса водятся чудовища? Это он хотел сказать?..
— Да, миледи. Такие острова зовутся Метками. Всего их шесть, но этот бедняга знал только четыре. Их и нарисовал как предостережение.
— Вокруг всего Полариса… — повторила София.
— Заметьте: не вплотную к нему. Есть полоса покоя, на западе она узка, потому фольтийцы часто выходят за нее. А на востоке и юге — добрых пятьсот миль безопасных вод. Большинство поларийских моряков никогда их не покидают, потому не верят сказкам о гуркенах и килехватах. Наш континент, миледи, — это островок порядка, со всех сторон окруженный хаосом.
София знала, как смешно и глупо звучат эти слова. Персонаж, произносящий их, всегда оказывается неправ. Однако она выронила:
— Не может быть…
Судья повертел в руке чимбук, не решаясь тревожить музыкой сон мертвеца. И сказал:
— Знаю загадку, весьма подходящую к случаю. Одна девочка жила с родителями в большом красивом доме. На верхнем этаже была комната без окон, вечно запертая на замок. Ключ имелся только у родителей, а девочке запрещалось открывать эту дверь. Однажды родители уехали, а девочка взяла шпильку, долго ковырялась в замке и сумела отпереть. Открыв дверь, она испытала глубокое потрясение. Вопрос: что увидела девочка?
Тогда слезы выступили на глазах леди Мирей Нэн-Клер.
— Благодарю вас, судья. Даже не представляете, насколько вы правы.