Поезд не дошел до Сердца Света. Оставалось часа два езды, когда пропала искра. Пауль отдал приказ:
— К оружию.
Осторожно выглянув из окна, Аланис не увидела ничего особенного. Череда сиреневых дюн стояла вдоль рельсовой дороги, песок слегка курился по ветру. Потом она заметила людей: тут и там фигуры мелькали в просветах между дюн, сбегаясь к поезду с обеих сторон. Маскировочные плащи делали их почти неразличимыми на фоне песка. Оценить их численность было невозможно.
Солдаты бригады уже приготовились к бою.
— В хвост, в лошадиный вагон, — приказал Пауль. — Седлаем, уходим верхом.
Он рассчитывал покинуть поезд, пока атакующие еще не заняли позиции. Но ошибся. Бригада успела перейти из первого вагона во второй, затем в третий. А на открытой площадке четвертого их встретил перекрестный залп. Пара солдат превратилась в решето, другие откатились в вагон.
— Четверка Мухи, занять позиции в окнах, прикрывать огнем. Остальные перебежками — в четвертый вагон.
Стоило солдатам только подойти к стеклам, ударил новый залп. На сей раз обошлось без потерь, но солдатам бригады пришлось спрятаться за стенами. Стоило им только сунуться в окно — немедленно следовал выстрел.
— Плотный огонь противника, — доложил Муха, корчась под оконным проемом. Вскинул руку, пальнул наугад, не видя цели. Ответом были три болта, просвистевших над его макушкой.
— Рассеяться по вагону. Огонь на подавление!
Солдаты бригады заняли позиции у разных окон. Быстро выглядывая, они производили несколько беглых выстрелов и прятались. Вагон плевался огненными шарами и трещал под ударами ответных залпов.
Подойти к окну было чистым безумием, но Аланис очень хотела наблюдать за боем. Нашла купе, свободное от трупов. Здесь тоже смердело, как и всюду, но хотя бы не роились мухи. Она скинула багаж с верхней полки, ухватилась, подтянулась, залезла. Лежа на полке, подползла к окну. Теперь Аланис была выше линий прицела вражеских стрелков, а сама могла, свесившись, выглянуть одним глазом.
Все дюны окрест вагона занимали враги в маскировочных халатах. Лежали, вжавшись в песок, накрыв головы сиреневыми капюшонами, закрыв лица тканевыми масками. Приподнимались на локтях, находили цель, стреляли — и тут же падали в песок. Они сливались с дюнами, как сахар с солью. Даже арбалеты были выкрашены в сиреневый цвет. Блеск глаз и наконечников болтов — вот и все, что выдавало стрелков. На глазах Аланис бригада выпустила пару дюжин шаров и поразила лишь одного врага.
— Бить их на перезарядке! — крикнул кто-то.
Но враги не вставали для перезарядки! Очевидно, за спиной каждого стрелка находился напарник. Стрелок отдавал ему арбалет и получал другой взамен, а напарник взводил оружие, прячась за дюной.
— Твари! — проревел Кабан. Боль в голосе — значит, ранен.
— Командир, это пустынники Лайтхартов, — доложил Муха. — Плохо дело.
Аланис тоже догадалась, кто атакует. Пустынные стрелки, или просто пустынники — особенное подразделение. Среди песков им попросту нет равных. Известны случаи, когда дюжина пустынников уничтожала вражескую роту — раз за разом появлялась ниоткуда, свирепо атаковала, исчезала без следа.
— Командир, вы с ними не справитесь, — сказала Аланис.
— Молчать, — рыкнул Пауль. — Вести огонь!
Персты Вильгельма яростно метали пламя, но почти все выстрелы лишь плавили песок. Чтобы увидеть замаскированного врага и прицелиться, требовалось хотя бы секунд пять, а враг не давал этих секунд. Пустынников было по меньшей мере вдесятеро больше. Дюжина следила за каждым окном. Сунься — проживешь секунду, не дольше.
— Камень убит!
— Используйте прикрытие! Багаж и трупы!
По вагону послышалась возня. Солдаты сваливали у окон сумки и котомки, складывали тела мертвецов, прятались за баррикадами. Ненадежная защита: с такой дистанции арбалетный болт прошибет и саквояж, и мертвое тело. Даже стенка вагона не всегда выдерживает попадание.
— Щепка ранен!
— Муха ранен!
— Командир, нас окружают!..
Верно: под прикрытием дюн цепочка пустынников бежала к голове поезда, а другая — к хвосту. Они заберутся в состав и с двух сторон атакуют вагон, занятый бригадой. Ворвутся сюда и задавят числом, либо — забросают факелами, сожгут заживо.
А обстрел с дюн продолжался. Болты разносили остатки стекол, рвали на лоскуты занавеси, крушили мебель, дырявили мертвые тела. Мухи тучами вились под потолком, от их жужжания темнело в глазах. Но зловоние слабело: ветер врывался в выбитые окна, насквозь продувал вагон, наметал лужицы песка. Кажется, он делался сильнее. И над дюнами все выше поднимались сиреневые хвосты.
Аланис поняла:
— Командир, они не окружают, а прячутся от ветра! Идет песчаная буря!
С каждою минутой ее правота становилась очевидней. Пустынники методично обстреливали вагон, но уже не старались попасть — просто били по окнам, прикрывая отход товарищей. Новые и новые отряды скользили за цепочкою дюн к хвосту состава. А ветер крепчал — трепыхались занавеси, скрипели и хлопали двери. Небо на севере приобретало густой фиолетовый цвет.
Пауль вошел в купе к Аланис:
— Как защититься от бури?
— Прятаться.
— Прятаться не станем. Пойдем в пустыню. Как повысить шанс выживания?
Аланис мало знала об этом, но все же — кое-что. Слыхала рассказы, видела картины в коллекции Фарвея: «Караванный путь», «Застигнуты бурей»… Прищурилась, восстановила в памяти одежду тех людей с полотен.
— Песок ядовит. Нужно защитить кожу, а особенно — рот, нос и глаза. Лицо полностью закрыть тканью, дышать сквозь материю, идти вслепую.
— Что-то еще?
— Они связывались веревкой.
— Кто — они?
— Люди на картине.
Обстрел совсем утих. Последние пустынники покидали дюны. Ветер выл во всех щелях вагона, становилось трудно говорить. Небо заливалось чернилами.
— Готовься к выходу! Слушай мою команду…
Пауль раздал приказы. Солдаты тщательно оделись, обернули головы и лица платками, для надежности опутав их веревками. Смотрели сквозь узкие щелки в материи, которые в любой миг можно задвинуть. Вещмешки привязали к телам со всею тщательностью. С четверых погибших сняли Персты. Оказалось, что один из раненых не может идти, и Пауль добил его, забрал его Предметы. Встали цепочкой вдоль коридора, связались веревкой, условились о знаках. Пауль занял ведущее место.
— Сойдя с вагона, закрываем глаза. Движемся на север до моей команды. Не сбавляем темп. Вперед!
Так чувствует себя человек, заживо завернутый в саван и погребенный. Глухой, непроглядный мрак. Глаза намертво закрыты, ткань зажимает веки. Дышать почти невозможно, каждый вдох стоит диких усилий. Земля беспощадно сдавливает тело. Любое движение — подвиг. Но человек, погребенный заживо, имеет преимущество: он может спокойно лежать в могиле.
Аланис должна идти.
Едва дыша, она двигалась сквозь черную тяжесть — сквозь патоку, могильную землю, сухую смолу. Дыхание забирало почти все силы, а нужно было еще преодолевать ветер и передвигать ноги. Чтобы не упасть, она клонилась навстречу ветру — так сильно, что уже не понять, идешь ты на двух ногах или ползешь на четвереньках. А может, плывешь в сплошном потоке песка.
От нехватки воздуха перед глазами багровело, грохотало в висках. Казалось, Аланис тонет. Приступами налетала паника. Смертельный ужас побуждал ее рвануться, загрести руками, скорее вынырнуть на поверхность. Безумным усилием воли она заставляла себя вспомнить, где находится.
Единственный ориентир давала веревка. Вернее, две веревки — спереди и сзади. Аланис хваталась за них руками, чувствовала легкое пульсирующее натяжение, и только так понимала: я пока еще не на Звезде, вокруг меня — люди. Чтобы не сойти с ума, необходимо думать о чем-то, и она стала думать: кто умрет из этих людей?
Муха и Кабан ранены. Наверное, они. Жаль. Нет, никого не жаль из этой своры, но как раз эти двое не сделали мне ничего плохого. Муха даже слегка веселил: сам тощий, а глазища — огромные, будто он удивляется всему, что видит.
А может быть, Швея? Он отрезал мне пальцы. Пускай сдохнет, сволочь. Но — лекарь. Единственный в отряде. Если Пауль сломает мне еще что-нибудь, кто вылечит?
А если сам Пауль? Он — крепкий бык, но идет первым. Споткнется обо что-то, куда-нибудь провалится. Было бы прекрасно! Его не станет — я смогу подчинить всех остальных. Будут служить, как собачонки. Прикажу им убить друг друга. Получу удовольствие…
Певца звали Ричи. Боги, как же он был хорош! Как сладко — тогда, в карете… И вино — красное на белой коже… Вернусь в Эвергард, скажу отцу. По праву Мириам, Ричи — мой! Никуда не отпущу. У императора будут альтессы, у меня — Ричи. Позову его. Сейчас же.
Ну да, прямо сейчас! Ричи споет мне сначала, а уж потом я сделаю с ним…
Аланис упала, но не очнулась от бреда. Осталась лежать, погруженная в сладкое тепло. Передняя веревка трижды дернулась условным вопросом: «Ты жив?» Она не ответила. Кнут вернулся к ней, чтобы отрезать веревки. Наклонился, нащупал ее голову, на всякий случай шлепнул по лицу.
Ричи никогда не ударил бы меня! Не посмел бы! Аланис очнулась, заживо погребенная. Зашарила руками по песку, застонала. Кнут ничего не слышал и не видел. Наощупь достал кинжал, поднес к веревке, чтобы выбросить из связки мертвое тело девицы. В последний миг она нашарила веревку, резко потянула. Кнут переспросил: «Ты жива?» — она потянула вновь. Потом нащупала его ногу, ухватилась, обрела опору, поднялась.
Кнут просигналил: «Продолжаем движение». Связка зашагала навстречу ветру.
Нельзя думать, — решила Аланис. Уж точно не о Ричи. И не об Эрвине, раз так. Вообще, ни о ком. Допустима одна лишь мысль: идти вперед. Шаг за шагом, без конца. Если упадешь и вовремя не встанешь — ты мертва.
Но идти без мыслей было слишком тяжело. Ее всю жизнь поддерживали чувства: гнев, страсть, жажда величия или мести. Без мыслей нет и чувств, а значит, и сил. Горло сжималось, подгибались колени, ноги каменели, врастая в песок. Нужно почувствовать что-либо — иначе упаду. Подумать о том, что даст мне сил!
Подумала: когда кончится буря, посмотрю в зеркало. Во что бы то ни стало, я пройду путь до конца!
Этого не хватило.
Подумала: я верну свою Альмеру. Отец, ты сможешь гордиться мною!
Но Альмера была в другом мире и в другой жизни, а отец — на Звезде, то есть — совсем рядом. Вспомни его сейчас — и сама улетишь туда.
Подумала: я отомщу всем. Галларду, Кукловоду, Адриану, Паулю. Эрвину? Да, и ему!
Но силы кончались, ноги еле ползли. Кнут почти волок Аланис на веревке.
Тогда она подумала: я убью кого-нибудь. Прямо сейчас. И ощутила, как жар наполняет кровь. Да, вот что нужно!
Один солдат шел в связке позади Аланис. Его звали Шкура, что теперь уже совершенно неважно. Аланис нащупала веревку впереди и веревку сзади. Тщательно вспомнила условные знаки. Просигналила вперед, Кнуту: «Заминка сзади», и назад, Шкуре: «Заминка впереди». Отряд остановился. Все ждали, что она устранит заминку.
Аланис сделала шаг назад, чтобы веревка провисла и Шкура ничего не ощутил. Потом нащупала узел. Развязать оказалось нелегко: ветер с песком хлестал ладони, пальцы становились непослушны, веревка не поддавалась. Спереди спросили: «Ты жива?» «Да!» — ответила Аланис одним рывком и, наконец, смогла развязать. Бросила конец веревки, ведущей к Шкуре. Дала сигнал отряду: «Заминка устранена». Пауль повел их дальше. А Шкура, вероятно, еще долго стоял на месте, пока не понял, что обречен.
Одного убийства хватило ей, чтобы продержаться до конца бури. Когда ветер утих, солнце уже клонилось к закату. Отряд остановился, Аланис сбросила с головы проклятущие тряпки. Все лицо пылало огнем: ядовитые песчинки пробирались сквозь материю и оседали на коже. Девушка истратила треть своей фляги, чтобы омыть лицо. Стало немного легче.
Отряд сосчитал потери. Двое умерли по дороге. Рог ослеп — ветер сдул платок с его глаз, песок набился под веки. Выглядел он жутко: на месте глаз — две опухоли, сочащихся слезами и кровью.
— Что со Шкурой? — спросил Пауль у Аланис.
— Погиб.
Почти правда: сейчас еще, возможно, жив, но пустынники скоро найдут его.
— Где его Перст?
— У него на руке.
— Почему не сняла?
— Не умею.
— После смерти он снимается легко. Надо просто потянуть.
— Не знала.
Пауль поднялся на высокую дюну и оценил ситуацию. Никакой погони в поле видимости не было. Все следы уничтожил ветер. По подсчетам Пауля, за время бури отряд прошел две мили. Чтобы прочесать круг двухмильного радиуса, пустынникам придется разделиться на мелкие группы, а такую группу бригада уничтожит без труда. Выходит, оторвались. Можно отдохнуть несколько часов и затемно двинуться в путь.
— Командир, с водой беда, — напомнил Бурый.
— Найдем хутор, — сказал Пауль и закатил глаза, будто что-то вспоминая.
Пустыня Надежды не так уж безводна, как принято считать. Подземные воды местами прорываются на поверхность, образуют источники, кое-где даже ручьи. Не засуха убивает эти земли, а ядовитая почва. Растения не приживаются в ней. Как говорят шаваны, где нет травы — нет и жизни. Но тут и там среди песков можно найти островки глинистого грунта — не слишком плодородного, но и не мертвого. На этих островках ютятся нищие хутора.
Аланис росла в двух огромных городах. Люди всех мастей населяли Алеридан и Фаунтерру: мастера и подмастерья, рыцари и констебли, студенты и наставники, придворные и слуги. Были и шлюхи, и бандиты, и попрошайки, и подзаборные пьяницы, и чистильщики башмаков, и бездомные калеки. Аланис знала: в трущобах полно бедноты, и она — неотъемлемая часть городской жизни. В большом городе, вроде Фаунтерры, всякий бедняк найдет чем поживиться, а лорды найдут для черни множество полезных применений. Но вот чего Аланис не могла понять: зачем людям селиться в мертвой глуши, среди ядовитой пустыни?! Возможно, когда-то плодородные островки были больше, а потом уменьшались под натиском песков. Возможно, раньше ручьи и родники давали крупицы золота. В былые года, быть может… Но те годы ушли. Сейчас герцогиня видела крохотные поселения, пугающие нищетою.
Обычно весь хутор состоял из десятка дворов. Ни заборов, ни скота. Глиняные избы, вросшие в землю; окна — дыры в стенах; деревянные щиты вместо ставней. Жалкие огороды, небольшое поле — общее, одно на всех. Центр поселка — не церковь, храмом тут и не пахнет, а — родник. Всюду толкутся куры — единственное, чего тут вдоволь. А на людей смотреть и жалко, и мерзко. Одеты в мешковину, в набедренные повязки, порою вовсе голые. Тощи, некрасивы, многие с признаками уродства. Наверняка все хуторяне давно уже родичи друг другу, и любой брак — кровосмешение… В пустыне Надежды проживали жалкие, всеми забытые существа. Так что, возможно, под некоторым углом зрения… Пауль творил добро.
Первый хутор встретил бригаду удивленным молчанием. Все двадцать два жителя собрались на площади вокруг родника — то бишь, на пятне утоптанной земли. Все до единого разинули рты, кое-кто протирал глаза. Всполошено кудахтали куры. Такой крупной делегации — целый десяток солдат! — хутор не видал на своем веку.
Бригада прошла меж лачуг и вступила… гм… на площадь. Стало тесно. Аланис разглядывала местных жителей, ощущая любопытство и омерзение. Они были едва одеты, худы и кривы, как засохшие ветки, а вдобавок — грязны. Грязны настолько, что за десять ярдов Аланис морщилась от запаха. Если вы люди, — думала герцогиня, — почему не приведете себя в порядок? Ответ был ясен: воды в роднике хватает лишь для питья, не для туалета. Но это не оправдывало их в ее глазах. Если вы люди, почему живете здесь?..
— Здравствуйте, путники, — сказала пожилая баба, бывшая тут, видимо, за старейшину. Сказала так внезапно и скрипуче, что Аланис содрогнулась. — Откуда идете и куда?
Вместо ответа Пауль спросил:
— Кто знает ближайшие хутора?
Местные переглянулись. Кто-то почесался, другой чихнул.
— Нам нужны проводники до другого хутора. Заплатим серебром. Кто покажет дорогу?
Снова молчание. Похоже, эти существа и не предполагали, что кто-то может за что-нибудь заплатить им. Пауль показал им две глории. Наконец, нашелся один смельчак — дедок в мешке вместо рубахи. Потом другой — косоглазый мужичок.
— Какие хутора вы знаете?
Они стали рассказывать:
— Ну, тудась день идти, и будет один на десять домов. А тудась — к послезавтрему придем, у них вроде колодец…
Пауль задал пару вопросов, чтобы увериться в проводниках. Они ответили с толком. Пауль кивнул:
— Сгодитесь. Остальных зачистить.
И вот что самое жуткое в этих людях: никто из них не оказал сопротивления. Солдаты не стали применять Персты — обнажили клинки, окружили хуторян и вырезали, будто овец. И ни один не дал сдачи, не попробовал бежать. Лишь охали и умоляли — вот и все. До самой последней секунды так и не смогли осознать происходящего. Это были не люди, — решила Аланис, — таких существ нельзя назвать людьми. Но все же на душе стало очень сухо.
Пауль раздал приказы. Солдаты прошлись по лачугам и собрали все, что могло пригодиться: пищу, платки, бурдюки. Наполнили водой все походные емкости, затем привели источник в негодность: вспороли животы паре мертвецов и бросили в родник. Проверили, не осталось ли воды в лачугах, уничтожили найденные запасы. Преследователи, придя сюда, не найдут ни одной пригодной для питья капли.
— Выступаем! — приказал Пауль. — Показывайте путь.
Проводники стояли, как замороженные. Даже голос командира не вывел их из паралича. Пауль показал им клинок.
— Ведите. Останетесь жить.
Они пошли.
Разумеется, Пауль солгал. Едва следующий хутор показался на горизонте, солдаты убили проводников.
— Что ты знаешь о лорде здешних земель?
— Герцог Генри Фарвей, еленовец, умный старый лис.
— Зачем его люди атаковали нас?
— Хотят поймать, забрать Персты, завладеть секретом.
— Как о нас узнали?
— Не имею представления.
— Что будут делать теперь, когда мы ушли от них?
— Это зависит не от Фарвея, а от командира пустынников. Его я не знаю. Но думаю, пошлют погоню.
— Погоня — дело ясное. Что еще?
— Они поймут, что мы спешим на запад. Попробуют отсечь нам пути.
Пауль развернул карту Надежды.
— Вот рельсовая дорога из Сердца Света в Фарвей. Вдоль нее — колесный тракт. Чтобы пройти на запад, мы должны пересечь дорогу. Верно понимаю, что она охраняется?
— Весьма тщательно.
— Как именно?
— Вдоль дороги — заставы и форты, сторожевые и сигнальные вышки. Каждая миля рельс под наблюдением.
— Как перейти их?
На этот вопрос Аланис не знала ответа, потому сказала:
— С боем. Атаковать и уничтожить заставу.
— На заставах держат коней?
— Должны.
— Сколько?
— Откуда мне знать?
— Если сможем пересечь дорогу, за нами будет погоня?
— Командир, — спросила Аланис, — вы испытываете меня? Ответ на ваш вопрос очевиден.
— Направимся на север, — сказал Пауль. — Уйдем как можно дальше от Сердца Света.
День за днем проходил под сжигающим солнцем Надежды.
Бригада старалась двигаться ночами, а спать днем, пережидая пекло. Но летние ночи слишком коротки. Отряд шел затемно и на рассвете, и утром, и перед полуднем. Лишь когда солнце достигало зенита, Пауль позволял сделать привал.
Солнце пекло свирепо, пинтами выжимая пот, опаляя каждый дюйм неприкрытой кожи. В мертвом поезде Аланис нашла несколько пустынных нарядов: длинные рукава, подол до щиколоток, капюшон, лицевой платок. Завернутая в материю, будто мумия, она сходила с ума от жары. Платок на лице напоминал дни ранения и вызывал ярость. Но стоило хоть на час убрать его — лицо покрывалось ожогами, губы трескались и сочились кровью.
Пить хотелось всегда. Аланис забыла, каково это — не испытывать жажды. Хутора давали, казалось бы, достаточно воды, но тело требовало необычно много, запасы иссякали с пугающей быстротой. От жажды и зноя мутился рассудок, мысли теряли остроту. Сон в жару почти не приносил отдыха, Аланис находилась в вечной полудреме. Куски времени просто выпадали. Вот только поднимаешься на дюну — а вот, вдруг, уже очутился на вершине. На несколько минут сознание будто погасло.
Бригада несла потери. Раненый Кабан не пережил новой песчаной бури. Лишай отравился: сиреневый песок как-то попал в его флягу, а он не заметил и выпил до дна. Ослепший Рог упорно шел с повязкой на глазах, держась за Швею. Пауль рассчитывал, что его зрение восстановится. Но при очередном осмотре оказалось: глаза Рога вытекли, а на их месте творится такое непотребство, что Аланис отвернулась, зажав рот рукой. Швея сказал Паулю пару слов, и тот застрелил Рога, а его Предметы отдал нести Аланис. Солдаты были слишком перегружены Предметами погибших, чтобы взять еще хоть один Перст.
Рана Аланис тоже вела себя скверно. Ядовитые песчинки проникли в швы на месте пальцев. Это не вызвало гниения, но плоть перестала заживать. Обрубки сочились кровью и причиняли постоянную боль.
Впрочем, все названное — мелочи. Хутора — вот что действительно плохо.
Бригада шла по ломаной линии от поселка к поселку, от родника к роднику. Цель посещения была двоякой: запастись водой и пищей, а также избавиться от преследователей. В песках не скроешь цепочку следов. Если пустынники сядут на хвост бригаде, то уже не потеряют ее. Потому Пауль решил уничтожить саму возможность погони. Это было просто: всего лишь не оставлять в деревнях пригодной для питья воды.
Бригада входила в хутора, запасалась водой и пищей, убивала жителей, бросала трупы в колодец. Резня являлась рутиной, выполняемой машинально, скучливо. Прийти, умыться, напиться, убить всех. Иногда шли в ход Персты Вильгельма, чаще хватало и ножей. Чтобы не тратить лишних усилий, Пауль назывался посланником герцога и звал жителей хутора выслушать новости. Все, кроме малых детишек, высыпали из лачуг, собирались гурьбой. Солдаты окружали их и зачищали. Затем проходились по хижинам, выискивая мелюзгу.
Сколько бы ни было жителей, они не оказывали сопротивления. Люди разделялись на тех, кто пытался бежать, и тех, кто застывал неподвижно, до последнего вдоха не веря. Один парень в одной деревне кинулся на Муху с ножом. Муха был так удивлен, что скрутил смельчака и дал посмотреть, как истребляют остальных. Затем добил его последним.
Иногда из жителей извлекали пользу. Требовалось что-нибудь — одежда, лекарства, инструменты — спрашивали, где лежит, велели показать, расправлялись с хозяином. Однажды встретили диковинку: корову. Приказали местной девчонке сдоить, забрали ведро молока, убили и корову, и девчонку. В одном из хуторов заметили пару не уродливых женщин. Им сохранили жизнь на два лишних часа, изнасиловали по кругу всем отрядом, затем убили. Впрочем, то был единственный случай. Забавы требовали сил, а силы следовало беречь.
Как правило, брали проводников. Пауль оставлял в живых одного-двух хуторян и велел показывать дорогу. Аланис боялась этих проводников: от них веяло чем-то запредельным, нелюдским. На глазах у человека поголовно убивали всех родичей и соседей, а его самого оставляли до поры. Он вел отряд, точно зная, что завтра тоже будет зарезан. Однако он шел! И даже — шел в нужную сторону, не пытался сбить бригаду с пути. Что им двигало? Надежда ли — но на что?.. Страх — но чего уже бояться?.. Или увиденное зверство настолько разрушало волю проводника, что он уже не мог ни действовать, ни думать? Может в эти последние сутки он и человеком-то не был?..
Как-то один из проводников подошел к Аланис и взмолился:
— Миледи, пожалуйста…
Услышав голос мертвеца, он шарахнулась от испуга.
Другим ее ужасом были первые минуты в поселках. То время, когда жители сбегались к путникам: поглазеть, послушать новости. Поселки были бедны, их никто и никогда не грабил, хуторяне не боялись чужаков. Наоборот, сгорали от любопытства: что же расскажут странники, какие чудеса творятся в мире? Имелся промежуток времени, когда люди еще не понимали, что их ждет, а Аланис — знала. Эти минуты отчего-то внушали ей мучительный страх. Сколько раз она, леди Аланис Альмера, стояла на пороге гибели. Вместе с сиром Хамфри бежала из горящего Эвергарда, вместе с Эрвином встречала атаки на дворец, издыхала от гнилой крови в келье монастыря… И никогда не боялась так, как теперь, при виде этих людей — глупых и обреченных. Она пробовала прятаться за спинами солдат — легче не становилось. Пробовала выехать вперед и смело, как раньше, глянуть смерти в лицо. Но видела лишь лица хуторян, полные дурного интереса:
— Что расскажете, милорды? Издалека едете, а? Что новенького в мире творится?..
Даже когда задних начинали убивать, передние еще вдох-другой хранили на губах улыбки. Холодная же тьма!
Чтобы сократить невыносимые минуты, Аланис повадилась кричать:
— Мы всех вас убьем!
Пауль и солдаты не давали себе труда хоть что-то сообщать жертвам. Из ее уст они узнавали свою судьбу — на минуту раньше, чем все начиналось. Но в эту минуту некоторые успевали что-нибудь сказать:
— Это как же, миледи? Зачем — убьете?.. Мы хорошие люди, ничего такого… Миледи, вы ошиблись!
Она пыталась:
— Командир, пощадите хоть кого-нибудь!
— Нет. Любой может дойти до другого села и передать известие.
— Пощадите детей! От них нет опасности!
Пауль проявил интерес:
— Каких именно детей? Какого возраста?
— Ну… до десяти лет.
— Отставить. Много.
— До шести?..
— Хорошая идея, спасибо. Такая мелочь обременит преследователей.
С тех пор убивали не всех. Самых младших детишек бросали в опустошенном хуторе. Воины Фарвея должны будут позаботиться о них, это сильно задержит погоню. Но что, если погоня уже отстала? Если в этот хутор никто не придет еще неделю или месяц?.. Аланис с ужасом понимала, что натворила.
Когда-то в кошмарных снах Аланис видела обожженное тело отца. Теперь она подскакивала с криком, если видела во сне живого человека. Всякий, кто жив, скоро умрет на ее глазах. Сдохнет жалко и беспомощно, как слепой котенок, зарытый в землю. Нечего бояться в единственном случае — когда вокруг все уже мертво.
Однако Аланис не могла отрицать: тактика Пауля давала плоды. Одной роты стрелков хватило бы, чтобы добить обескровленную бригаду. Но ни рота, ни дюжина так и не появилась из-за дюн. Преследователи не смогли вести погоню без воды — и отстали. Герцог Фарвей мог послать другой отряд по рельсовой дороге, обогнать и перехватить бригаду. Но для этого следовало знать, где она находится, — а Фарвей не знал. Пауль уничтожил всех, кто мог выбраться из пустыни и передать сведения в Сердце Света. Остатки бригады — командир, шестерка солдат и герцогиня Альмера — исчезли в песках.
Легко было заметить некоторые признаки, но трудно сделать из них правильный вывод. Следовало вывернуть восприятие наизнанку, допустить существование горячего снега и шершавой воды, чтобы принять следующую мысль: с каждым вырезанным хутором Пауль становился… добрее.
Он не проявлял удовольствия в ходе чисток, действовал прагматично и скупо, но что-то менялось в командире бригады. Аланис убедилась в перемене, когда Пауль спросил:
— Как твои пальцы?
Аланис подняла руку, сжала-разжала кулак.
— Рука действует, командир. Не имею жалоб.
— Сильно болит?
Брови поползли на лоб.
— Не сильно… Простите, какая разница?
— Никакой, — сказал Пауль и зачем-то хлопнул ее по плечу.
А в другой раз он предложил ей куриную ножку. Сырую. Аланис была не слишком голодна и отказалась. Пауль направил на ножку Перст. Предмет не изрыгнул пламени, но засветился ярче обычного, а мясо стало румяниться, источая удивительный запах. Вскоре Аланис облизывала пальцы после лакомства. Но затем пришла в ужас. Забота Пауля не может быть бескорыстной. Раз лично накормил — значит, хочет чего-то. Нетрудно понять, чего именно.
С растущею тревогой она стала наблюдать за командиром. Пауль внушал страх, какого Аланис никогда прежде не испытывала. Она знала, что сможет убить любого солдата бригады, — но не его. Дело даже не в силе или боевом мастерстве, хотя того и другого Паулю было не занимать. Ему достаточно просто взглянуть — и Аланис оцепенеет от страха. Все, что она могла, — наблюдать за ним украдкой, затаившись, надеясь.
И она увидела: Пауль стал похож на сытого льва. Его голос сделался мягче, а движения медлительней, чем в начале путешествия. Словно внутри него наполнилась некая емкость, утих мучительный голод — и Пауль позволил себе расслабиться.
Солдаты бригады тоже заметили перемену, но приписали ее иной причине. Почти сотня миль отделяла их от Сердца Света. Фарвей вряд ли станет искать настолько далеко, а если и станет, то ему не хватит сил прочесать такие пространства.
— Мы оторвались, командир, — сказал однажды Бурый. — Не пора ли сворачивать на запад?
— Ты прав, — спокойно кивнул Пауль.
— Мы далеко ушли от Сердца Света. Здесь уже не может быть больших отрядов Фарвеев. Попробуем перейти рельсы…
— Не убеждай. Я же сказал: ты прав. Ночью свернем на запад.
Два дня и один хутор понадобились бригаде, чтобы подойти к рельсовой дороге. Она виднелась издали: широкая насыпь шла через пустыню, по гребню искрились нити путей. Деревянный форт с тремя башнями примыкал к насыпи.
Распластавшись по песку, солдаты бригады вели наблюдение. Муха насчитал четверых дозорных, но не мог поклясться, что заметил всех. И это — лишь одна вахта. Всего может быть и святая дюжина.
Бурый предложил:
— Может, отойдем в сторонку на милю и спокойно перейдем рельсы?
— Аланис, почему нельзя этого делать? — осведомился Пауль.
— Потому, что нас заметят. За рельсами колесный тракт, по нему рыщут конные патрули. Да и поезда ходят нередко. Увидят нас — пошлют погоню. Мы пешие не уйдем от конных.
— Что предлагаешь делать?
С удивлением она поняла: ее давешняя идея была правильной. Пробиваться с боем — лучший вариант.
— Захватим заставу, заберем их лошадей, ускачем. Когда заметят, что застава взята, мы будем далеко.
— Ночью, — сказал Пауль и зачем-то снова тронул ее плечо.
Затемно они подползли к заставе, укрылись за дюной в трех сотнях шагов от стен, осторожно выглянули, вжимаясь в песок. Рельсы серебрились под луной, темнели гребенки частоколов, башни форта вгрызались в небо черными клыками. Вдалеке послышался гудок поезда.
— Атакуем?
— Увидят из вагонов. Ждем.
Они легли за гребнем дюны, ожидая, пока пройдет состав. Огромная, дикая луна таращилась с неба. Дюны серебрились с одной стороны, заливались мраком с другой. Пустыня напоминала одеяло из светлых и темных лоскутов.
— Что ж он так долго… — проворчал Бурый. — Командир, нехорошо это.
— Молчать и ждать.
Вслед за Паулем, Аланис осторожно подняла голову и осмотрелась. Ничего тревожного, никакого движения в ночном море песка. Только пятна света от вагонных окон бегут вдоль путей.
— Как только поезд пройдет, начинаем атаку, — сказал командир. — Муха, Кнут, Швея — прикрываете плетьми. В первую очередь уничтожить башни. Аланис, ты с ними. Остальные — за мной на штурм.
Шум колес окреп, поравнявшись с фортом. Тягач издал еще один гудок. Солдаты вытянули шеи, провожая взглядами состав.
Тогда четверка воинов в маскировочных плащах возникла ниоткуда. Поднялись прямо из песка, будто тени, и дали арбалетный залп. Бурого прибило к земле, Швее размозжило голову. Аланис успела дернуться, болт прошел у самой шеи, брызнул песком. Трое пустынников отшвырнули арбалеты и выхватили клинки. Быстрые, как змеи, метнулись к солдатам. Четвертый поднес руку ко рту, издал резкий, хлесткий свист.
Пауль перекатился на спину и ударил плетью. Одного пустынника сломало пополам, другому снесло голову с плеч. Двух оставшихся убили солдаты бригады. Последний упал в шаге от Кнута, почти дотянувшись острием клинка.
— В атаку! На штурм!
Они обогнули дюну — и в ту же минуту что-то сверкнуло на башне. Горящий снаряд расчертил темень, плеснул огнем по склону дюны. Пламя осветило солдат, превратив в мишени. Они ринулись к форту перебежками, виляя, замирая на вдох, чтобы хлестнуть по стенам плетьми. Навстречу им свистели стрелы…
Аланис осталась в тени дюны, рядом с трупами. Она выглядывала редко, судила о ходе битвы по звукам. Вот хрустят опоры и рушатся башни, с треском ломаются ворота. Вот куски бревен отлетают от стен и глухо падают на песок. Солдаты врываются внутрь — слышны крики ярости и боли, звенят клинки…
Аланис ощутила, как сжимается сердце. Слишком мучительно это напоминало другой штурм — родной дом, Эвергард. Боги, как так вышло, что теперь я — на другой стороне? Отец, видишь ли ты это? А если видишь, можешь ли понять меня?..
— Помоги, — прошептал Бурый.
Со стоном он сел, вытащил болт из собственного бока. Рана брызнула кровью, он зажал рукой.
— Помоги… Забинтуй…
— Ты все равно умрешь, — сказала Аланис.
— Нет. Смогу заживить… Первокровь… Только помоги.
Взяв нож у мертвого пустынника, Аланис подошла к Бурому.
— Скажи: ты был в Эвергарде?
— Ну да… как все…
— Вы убили моего отца.
— Тебе же лучше. Станешь герцогиней…
— И брата.
Бурый зажал рану левой рукой, освободив правую — с Перстом.
— Не дури, пташка. Брось нож.
Она выронила оружие.
— Теперь бинтуй. Я слежу. Чуть что — ударю плетью.
Она достала из сумки длинный отрез ткани — запасной платок. Разодрала на две ленты, связала, принялась бинтовать. Оказавшись за спиной у Бурого, сыпанула на ткань горсть ядовитого песка. Проследила за тем, чтобы песок плотно прилегал к ране. Солдат не заметил разницы между болью и болью.
— Спасибо… Теперь идем к заставе.
— Пауль велел мне ждать здесь.
— Идем. Пусть увидит, что я могу ходить.
Когда они поднялись, стрельба за стенами уже прекратилась.
— Двое — сюда! — раздался крик Пауля.
Опираясь на руку Аланис, Бурый доковылял до ворот. Пауль снимал Предметы с двух трупов солдат. Муха и Кнут выводили лошадей из конюшни.
— Командир, имеется проблема… — доложил Муха. — Коней только четверо.
— На две дюжины гарнизона? Что за чушь!
— Видимо, солдат привезли вагоном, — допустила Аланис.
Пауль поднялся, спрятал Предметы в седельную сумку.
— Уходим верхом в следующем составе: я, Муха, Кнут…
Он остановил взгляд на Аланис и Буром.
— Командир, я смогу скакать! Рана уже заживает. Даже не болит!
Бурый сделал порывистый шаг к лошади. Бинт, покрытый песком, вдавился в его тело.
— Ай!..
— Прости, Бурый, — сказал Пауль. — Мне жаль.
В полночь они покинули заставу и устремились на запад верхом на свежих конях. Предметы переполняли седельные сумки и заплечные мешки. Предметов было так много, что дюжину пришлось бросить, освободив место для воды и провизии.
Бригада теперь состояла из четырех человек.