Обычно я не особо хвастаюсь дома своими достижениями на поприще химии. Но сегодня, конечно же, хотел рассказать об Авторском свидетельстве, да не успел. Бабушка перехватила инициативу прямо с порога.

— Валька, у меня правнучка родилась! — ошеломила баба Лиза.

То, что Павел ждёт прибавления в семье, я, конечно, был в курсе. И вот, оказывается, дождались. Брат прислал телеграмму о рождении дочери. Красновы тоже получили известие, и вечером Егор Лукич пришёл звать нас отпраздновать это событие. Пришлось идти, поскольку отказываться было неудобно.

Родственники после глобального ремонта нашего дома смотрели немного косо. Не учёл я, что сплетни Дарьи Кузьминичны так быстро дойдут до всех соседей по кварталу. А там ведь основной темой было то, будто Павел прислал кучу денег на перестройку. Мама, конечно, потом эту версию с ходу отмела, заверив Красновых, что всё совсем не так, но осадочек, как говорится, остался.

Посидели с родственниками, отметили прибавление в семье. Зоя Леопольдовна не позволила разгуляться мужу со всей широтой его станичной души. Ну а мои мама и бабушка — считай, непьющие. Так что, по мнению Егора Лукича, отпраздновали рождение внучки более чем скромно.

Мои успехи как-то отошли на второй план.

Кубанский климат снова преподнёс климатический сюрприз. Видимо, погода решила компенсировать невероятные морозы предыдущего года и жахнула теплом. К девятому декабря дневная температура в Краснодаре подскочила до невероятных +17°C! Вместо зимнего настроения город утопал в густых туманах, а под ногами хлюпала грязь. Вторая половина месяца также оставалась аномально теплой. Главным спутником краснодарцев этой зимой стали затяжные дожди и сырость.

Пока Пашка в своих письмах из-под Читы жаловался на забайкальские сорокоградусные морозы и ледяной ветер, мы в Краснодаре мучились от сырости. Зима выдалась на редкость гнилой. Настоящего снега мы так и не увидели — стоило ему пойти, как он тут же таял, превращая улицы нашего квартала в непролазное месиво из кубанского чернозёма. Мама, возвращаясь из школы, по полчаса отмывала туфли в сенях.

Впрочем, мне месить эту грязь приходилось куда чаще обычного. Имея на руках солидный капитал, я твёрдо решил, что куплю автомобиль. А под него, понятное дело, требовались документы. Недолго думая, я выложил приличную сумму и записался на престижные городские курсы шофёров-любителей при Автомотоклубе. Три вечера в неделю я теперь прилежно пропадал на лекциях, изучая дорожные знаки и крутя баранку малолитражки. Преподаватели гоняли нас, «частников», строго, но я-то за рулём чувствовал себя как рыба в воде, так что экзамен в ГАИ оставался лишь делом времени.

По радио читали сводки новостей. В Москве только-только расстреляли Абакумова, в газетах гремели отголоски Писательского съезда, а мама Нина переживала, не закроют ли её любимый журнал «Новый мир». В самом же Краснодаре все обсуждали Маленкова и новые постановки в только что открытом зимнем Драмтеатре на улице Сталина.

Потом был Новый год. За ним покатилась январская сессия, пролетевшая для меня легко. В короткие февральские каникулы по радио неожиданно объявили об отставке Маленкова, что вызвало массу споров между мамой и Егором Лукичем — люди искренне не понимали, чего ждать от Хрущёва. Но за бытовыми заботами и бесконечной слякотью краснодарской зимы политические бури быстро забылись. Промелькнул февраль, стаял последний снег, и снова пришла бурная, пахнущая цветущими абрикосами южная весна.

В техникуме была обычная текучка. Привычные комсомольские собрания, проработка неуспевающих и моя вечная головная боль — наши девушки, которые весной 1955 года совсем расцвели. Это уже не были скромные маменькины дочки. Шестнадцати-семнадцатилетние девицы прекрасно знали себе цену и напропалую крутили парнями. Васька было рванул на свидания с Катериной Морозовой. В кино её несколько раз сводил. Потом даже подрался из-за неё на праздничных танцах к Восьмому марта в клубе имени Кирова.

Это он приревновал Катьку к какому-то пижону из швейного техникума, который посмел подойти и пригласить её на танго. Закончилось всё классически для Краснодара: разбитый нос соперника в тёмном переулке за углом клуба, треснувший штакетник и Васькин порванный карман пиджака. Пришлось мне, как комсоргу и лучшему другу, вытаскивать этого Ромео, пока дело не дошло до привода в милицию.

Татаринову я уже потом подзатыльников надавал, припомнив известную истину: «Первым делом — самолёты, ну а девушки — потом». У нас планы расписаны на годы вперёд, и капризная Катерина в них никак не вписывалась. Рекомендовал Ваське как бы между прочим рассказать Морозовой, что у его матери имеется в собственности половина хаты на Дубинке. И сделать это таким тоном, будто он хвастается, и аккуратно отследить реакцию девушки. Нет, конечно, сейчас хватало таких, которые за мужем, как декабристки, пошли бы на край света и согласились жить в шалаше, но Катька — избалованная городская девчонка — к их числу точно не относилась.

Василий поговорил с ней, как я и рекомендовал. К тому же у него совсем закончились личные накопления, и водить Морозову по кинотеатрам больше не позволяли средства. На этом их роман благополучно и затух. Ну и хорошо.

Второго апреля, в субботу, как обычно занятия у нас закончились рано, так что я как раз успел к обеду вернуться домой. Поел, сижу, наблюдаю в окно, как во дворе Патя воробья гоняет. Умный у нас котяра растёт, думаю, вскоре станет грозой всего района. И вдруг — стук в калитку. Я сразу поспешил на выход. Понятное дело, стучат чужие — свои знают про секретную защёлку и открывают калитку сами.

Окна моей комнаты выходили на владения Дарьи Кузьминичны, так что ворота с калиткой я видеть не мог. Пока сунул ноги в галоши, пока вышел на крыльцо… Оказалось, калитка уже открыта, а посреди двора стоит парень в шинели, с фибровым чемоданом и гитарой в руках.

— Батюшки! Боренька из армии вернулся! — запричитала бабушка, которая тоже услышала стук и выбежала вслед за мной.

Я и сам не верил собственным глазам.

— Борька! Да ты как⁈ Сбежал, что ли? — я кинулся обнимать друга.

— Если бы, — сиял он улыбкой. — Сокращают армию-то. Под указ я попал, Валька! Дембель!

Наши крики и шум не остались незамеченными. Тут уже и Васька высунулся из своей половины, и мама подоспела, и даже Дарья Кузьминична, взобравшись на какую-то приступочку, любопытно выглянула с той стороны забора.

Борьку обступили со всех сторон, засыпали вопросами и наконец потащили в дом. Вначале в мою комнату. В его собственной пока обитала Васькина мать. Мы, конечно, предупреждали её, что жильё придётся освободить, когда вернётся Борис, но, правда, никто не ждал Белова на полгода раньше срока.

Бабушка сразу кинулась на кухню собирать на стол — дембеля надо было срочно кормить. Расспросы продолжились уже в доме. И, конечно, разговор не мог не затронуть тяжёлую тему — смерть Бориной матери, которая случилась, пока он служил.

Далее стали обсуждать планы Белова и выспрашивать о службе. Его гитара пережила немало приключений, но всё-таки вернулась с ним на гражданку. Друг увлечённо поведал о том, сколько армейских и походных песен было на ней спето за это время.

Позже со второй смены вернулась тётя Маша, и снова началась суматоха. Я сразу заметил, что мать Василия не очень-то довольна необходимостью освобождать тёплую и уютную комнату, к которой она уже успела привыкнуть. Тётя Маша даже попыталась заикнуться, что Боря до своего отъезда в институт вполне мог бы пожить в моей комнате. Но подобные разговоры вызвали искреннее недоумение со стороны моей мамы.

Мы ведь пустили их с Василием к себе совершенно бескорыстно, когда обстановка на Дубинке стала слишком опасной из-за тех амнистированных зэков. Оплату с них никто не брал. Татариновы даже на дрова не тратились, по той простой причине, что стена маленькой комнаты, где ночевала тётя Маша, отапливалась за счёт кухонной печки, а жильё Василия обогревала голландка из большой комнаты. При этом мои мама и бабушка ютились вдвоём, а тётя Маша и Василий имели по личной комнате. Не жирно ли для тех, кто даже не считался официальным квартирантом?

Василий, слава богу, не промолчал и жёстко осадил свою мать. Тётя Маша тут же смертельно обиделась. И начала высказывать уже бабушке, которая, по мнению женщины, слишком много времени проводит на кухне, постоянно там вертится, и тёте Маше нет места ни постирать, ни приготовить. Ну, типичные такие претензии жителя коммунальной квартиры. Баба Лиза тоже молчать, в свою очередь, не стала и напомнила, что, когда Татаринова имеет доступ ко всем этим благам, почему-то пользуется нашим керогазом, а не своим. Да и зимой готовит на нашей печке, не покупая ни дров, ни угля.

Тётя Маша повысила голос, Василий снова вмешался, и для него всё озвученное стало сюрпризом. В ответ получил уже от матери, что он ей ни копейки с заработков не отдал. Васька напомнил, что вообще-то последние два года вещами сам себя обеспечивает и денег на обувь у неё не просил.

В результате тётя Маша, разрыдавшись, заявила, что раз собственный сын против неё, то пусть он сам тут и живёт, а она возвращается на Дубинку! Благо на днях Ваське как раз исполнилось восемнадцать лет — по советским меркам парень стал совершеннолетним, можно и в свободное плавание отпускать.

Борис стоял посередине этого скандала совершенно оторопевший, но моя мама, приобняв его за плечи, увела успокаивать. Он-то был прописан в доме. И его мы упоминали, когда писали заявление в Отдел коммунального хозяйства: «Просим утвердить произведенную перестройку разрушающейся деревянной веранды в жилое помещение из кирпича ввиду семейных обстоятельств».

Тётя Маша демонстративно стала собираться и греметь посудой на кухне. Вещей у Татариновых было не так много, поэтому много времени это не заняло.

Я надеялся, что утром она успокоится. Но нет. Как говорится, нашла коса на камень. К тому же это был выходной день, и мы могли помочь с переездом. Василий с самого утра молчал, но дело делал споро. Железные кровати быстро разобрали, а тяжёлый комод освободили от ящиков, чтобы не надрывать спины.

Искать дядю Гришу я не стал, прямо у Сенного рынка перехватил какого-то дедка на телеге. За четвертную и обещание выставить чекушку местной горькой старик согласился довезти пожитки тёти Маши до самой Дубинки. Мы погрузили комод, связали матрасы бечёвкой и, устроив тётю Машу рядом с извозчиком, двинулись следом по весенней краснодарской слякоти.

Тётя Маша всю дорогу сидела, поджав губы, и демонстративно смотрела в сторону, всем своим видом показывая, как мы неправы. Василий шёл рядом с телегой, упрямо глядя под ноги и стараясь не встречаться со мной глазами. Ему по-прежнему было дико стыдно.

К моему удивлению, в хату Татариновых никто не влез, не взломал замок. А судя по отсутствию пыли, тётя Маша сюда наведывалась. Уж не знаю с какими целями. Замок даже на сарае оказался целым, и, между прочим, когда Васька открыл его, чтобы проверить сарай, выяснилось, что тот наполовину заполнен дровами.

Тётя Маша тут же раскричалась на Ваську, заявляя, что это уже не его владения и нечего свой нос совать.

Борьке Белову тоже было жутко неудобно за всю эту внезапно возникшую из-за него ситуацию. Гордый Татаринов всё же порывался уйти вместе с матерью, мол, уговорит, помирится, но я его никуда не пустил. Денег у парня не было ни копейки, а отпускать друга обратно на криминальную Дубинку, я не собирался. В конце концов, я чувствовал за него ответственность.

Деньги у меня, в отличие от Васьки, имелись. Я затащил его в угол прихожей и сунул ему в карман тысячу рублей. Сказал, что даю в долг, отдаст, когда на ноги встанет. Василий пытался заикаться, что найдёт какую-нибудь подработку, но я снова отрезал, не поскупившись на подзатыльники. Нам оставалось всего ничего до выпуска из техникума. Махать лопатой он всегда успеет, а диплом химика-технолога на дороге не валяется.

— Какая ещё подработка, Вася? — шипел я. — Слушай меня сюда и не дури. До выпуска осталось всего ничего.

Васька хмуро зыркнул на меня исподлобья.

— Мы с Максимом Сергеевичем твой вопрос ещё на прошлой неделе закрыли. Директор лично звонил в управление ЗИПа. Им в центральную заводскую лабораторию и в гальванику технологи нужны позарез — они сейчас на новые тропические лаки и травление плат переходят. Так что пойдёшь ты на ЗИП. Завод союзного подчинения, чистая оборонка, министерская бронь от военкомата у тебя в кармане с первого дня работы.

Васька удивлённо моргнул, приоткрыв рот, а я продолжил:

— Далее, как и планировали, поступаешь на вечернее отделение КИППа, на технологический. Максим Сергеевич направление подпишет. Будешь днём на заводе платы травить, а по вечерам — гранит науки грызть. А ЗИП тебе ещё и оплачиваемый отпуск на время сессий давать обязан по закону. И вышку получишь, и стаж оборонный наработаешь. Так что садись за учебники. Усёк?

Василий удивлённо перевёл взгляд с кармана, где лежала тысяча, на меня. В его глазах впервые за весь этот тяжёлый день промелькнуло что-то похожее на искреннюю, пацанскую благодарность.

С мамой и бабушкой проблему питания Васьки я тоже решил. Договорился, что, как только он начнёт работать, будет отдавать часть зарплаты бабе Лизе на еду.

Слава богу, с одним другом вопрос закрыл, оставался Борис. С ним у нас одна большая и секретная проблема, закопанная в углу огорода. Два с половиной года назад мы зарыли там в стеклянных банках долю Белова от того полицая, которого сдали милиции. Семьдесят тысяч рублей дожидаются его. И как их теперь извлечь?

Ночью с лопатами на огороде? Не вариант. У Дарьи Кузьминичны чуткий сон, да и Патя под ногами крутиться будет, поднимет мяуканье на всю округу. Можно и днём, даже лучше днём. Весна, начало апреля, все на огородах копаются, землю под грядки готовят — человек с лопатой подозрений не вызовет. Бабушка на дальний край участка без нужды не полезет, мама вечно в школе, тётя Маша сама благополучно убыла на Дубинку. Оставался только Васька, и я никак не мог придумать, куда его временно удалить.

Ответ пришёл сам собой.

— Так, Вася, — прикрикнул я на него в понедельник после техникума, — чего расселся? Время дорого. Раз уж мы с ЗИПом и вечерним КИППом всё решили, хватай тетрадку и дуй прямо сейчас в институт. Нам кровь из носу нужно знать правила приёма для вечерников в этом году. Разузнай, какие справки собирать, какие экзамены сдавать и дают ли льготы тем, кто после техникумов. Давай, одна нога здесь, другая там. Заодно по дороге на Дубинку к матери заскочи, проверь, как она там обустроилась после переезда, не обижает ли кто.

Васька, замотивированный моими грандиозными планами на его будущее, спорить не стал. Быстро собрался, натянул кепку и побежал на трамвай. Едва за ним захлопнулась калитка, я повернулся к Борису и подмигнул:

— Ну что, Боря, бери в сенях вторую лопату. Пошли твой капитал из кубанского чернозёма выковыривать.

Борька мне верил — вернее, доверял, — но, предположу, некие сомнения у пацана всё же имелись. Наверняка он не раз крутил в голове мысль: не захапал ли я его долю? Ведь никто, кроме нас, про эти деньги не знал, и доказать или потребовать что-то с меня Борис не смог бы при всём желании. Тему ухоронки мы с ним до этого дня ещё ни разу не поднимали. Поэтому моя команда хватать лопату стала для него полной неожиданностью.

Выкопать банки большого труда и времени не составило. Но ведь их нужно было ещё проверить на целостность и сохранность.

— Давай, Боря, без меня, — скомандовал я, когда мы занесли грязные стеклянные баллоны в дом. — Считай и проверяй всё у себя в комнате. А я вокруг ходить буду, посторожу, чтобы к тебе никто внезапно не сунулся. Как закончишь, складывай всё вот в этот ящик, заколачивай его и задвигай под кровать.

— Тысяч пять себе пока оставлю… — отозвался Борис, стирая грязь со стекла первой банки. — Маме надо на могилку крест хороший поставить.

— Крест там уже есть, — оборвал я его. — Хороший, дубовый. На днях сходим вместе, серебристой краской освежим да бурьян оборвём. Я же приглядывал за могилой, ты не думай, всё по-человечески сделал. Но деньги тебе в любом случае понадобится, тут я согласен. Дембелю к Москве приодеться надо, вещи новые покупать придётся, да и на первое время в столице капитал не помешает.

На то, чтобы Борис немного отдохнул и свыкся с гражданской жизнью, я выделил ему неделю. Дальше — в обязательном порядке трудоустройство. С тунеядцами в СССР разговор короткий: участковый быстро разглядит праздношатающегося дембеля.

Больше никаких непредвиденных сюрпризов я не ждал.

И что вы думаете? Ровно в следующую субботу — снова стук в калитку. Причём такой настойчивый, что я сразу подумал: не иначе телеграмму от Павла принесли или ещё какое спешное дело приключилось. Помчался открывать. Раз с той стороны никто защёлкой не воспользовался, значит, точно чужой ломится.

В общем, распахиваю калитку, а там… мама дорогая! Да где таких медведей вообще откармливают⁈ Иван Михайлов собственной персоной! Тоже с фанерным чемоданом, тоже в шинели нараспашку. Ещё один досрочно демобилизовавшийся орёл!

Сцена, «отрепетированная» в предыдущую субботу, повторилась один в один. С тем лишь исключением, что к моим крикам радости на этот раз присоединился выскочивший на крыльцо Борис, а не Васька. Татаринов-то с нашим Медведем знаком не был и только удивлённо наблюдал за этой картиной из окна. Ну и Дарья Кузьминична из-за своего забора высунулась в обязательном порядке — пропустить такое зрелище наше сарафанное радио просто не могло.

— Ванечка, да как возмужал, — запричитала бабушка.

— Мне казалось, что больше уже и некуда, — деликатно заметила мама, поражаясь статью и размерам десантника.

Где размещать Медведя — вопрос даже не возник. У меня для него уже давно крепкая деревянная тахта была подготовлена. Но вначале, конечно, за стол, и снова начались бесконечные расспросы о житье-бытье.

— Наш полк в Белоруссии шерстили жёстко, — гудел Иван, отправляя в рот кусок хлеба. — Оставляют только тех, кто на сверхсрочную идёт. Технику-то новую завезли, автоматику всякую. Ну а нам, обычным, замполит пожал лапу и сказал: «Вперёд, ребята, поднимать народное хозяйство». Я вот прямо с поезда — сразу к вам. Переночую, пацаны, а завтра утром на Хадыженск рвану. Телеграмму сразу послал. Батя небось ждёт, да и в военкомат надо на учёт вставать.

При слове «Хадыженск» я внутренне подобрался, поскольку знал, что отпускать Ивана сейчас было ошибкой. В пятьдесят пятом году там вовсю шёл лесоповал, бурились новые нефтяные скважины, и рабочие руки требовались государству очень сильно. Стоит Медведю с его анкетой десантника и здоровьем богатыря прийти в Хадыженский военкомат — и всё. Его мёртвой хваткой сцапает местный райисполком по оргнабору. Отправят на буровую, выпишут временное удостоверение или краткосрочный паспорт без права выезда,* и парень застрянет там на годы.

— Ни в какой Хадыженск ты завтра не поедешь, Медведь, — заявил я.

Иван замер с куском сала в руке и удивлённо вылупился на меня:

— Это ещё почему, Валёк? Я вообще-то домой вернулся.

— Домой ты съездишь в гости, на три дня, маму повидать, — согласно кивнул я. — А на военный учёт встанешь здесь, в Краснодаре, в Сталинском райвоенкомате. Поселим тебя у нас, место позволяет. И пропишем. Пойми ты своей десантной головой: если ты сейчас уедешь в свой Хадыженск, тебя местное начальство на буровые пристроит так быстро, что пикнуть не успеешь. Им такие гвардейцы-десантники для хозяйственных планов нужны позарез. И прощай тогда нормальная жизнь.

— Да ладно тебе пугать-то… — неуверенно буркнул Иван, но по его лицу было видно, что такая перспектива его совсем не радует.

Конечно же, он остался в Краснодаре. Послал домой телеграмму, что задержится у меня. Сам же под моим контролем отправился становиться на учёт в городском военкомате. Борис уже прошёл эту процедуру и подробно расписал, что и как. Но на всякий случай я отпросился у Антонины Васильевны и повёл друга лично. Не зря.

Действовать пришлось наглым образом. В райвоенкомате Ивана поначалу пытались отправить по месту назначения. Однако я «научил его плохому» и Медведь, явно стесняясь, соврал, что встретил в Краснодаре невесту, потому решил остаться поднимать местную промышленность. Сержант в окошке вздохнул, подмахнул заявление и поставил в военном билете краснодарский штамп.

С этой победой мы сразу рванули в паспортный стол милиции. Вот тут мне очень пригодилась летняя стройка. Свободных квадратных метров в моём перестроенном доме было с избытком — комната в двадцать квадратов, которую я заранее зарезервировал под тахту для Ивана, вполне позволяла принять ещё одного жильца.** Мама написала заявление, что не возражает против вселения демобилизованного воина, и механизм советской бюрократии провернулся в нашу пользу.

Пять дней ожидания, пока Медведь ходил с временным документом, — и наконец он получил новенький паспорт гражданина СССР. На одной из страниц красовался фиолетовый штамп постоянной прописки по адресу нашего дома. Из Хадыженской ловушки с её нефтяными вышками и бесконечной потребностью в рабочих руках мы его вырвали окончательно и бесповоротно.

Но домой он, конечно, может съездить.

* * *

*Паспортная система регулировалась «Положением о паспортах», утверждённым Совмином СССР в мае 1953 года. В 1955 году в СССР действовал жесткий закон об оргнаборе и распределении. При оформлении по оргнабору с человеком заключался жесткий срочный трудовой договор (обычно на 1–3 года). По этому договору государство могло выдать так называемый краткосрочный паспорт (сроком строго на время действия договора). Но по истечении договора этот паспорт отбирался, а сам работник был обязан вернуться обратно в свой поселок.

За самовольный уход с предприятия (если человек просто перестал приходить или уволился по собственному желанию без письменного согласия директора) полагалсясуд и тюремное заключение на срок от 2 до 4 месяцев.

**В 1955 году для прописки в городе требовалось строгое соблюдение санитарной нормы квадратных метров на человека (обычно около 6–9 кв.м).