Без Теоды и без надежды в камере было тоскливо. Нева спала больше всех на памяти Лусии, и та завистливо вслушивалась в старухин храп. Ей бы тоже хотелось проспать все эти нескончаемые дни.

Рудольфо теперь дежурил возле их двери всю ночь напролет, и его это не радовало, но дурное настроение смягчало предвкушение обещанного ему любовного приворота.

– Еще не время, – сказала стражнику Лусия. – Мне нужно узнать больше о твоей возлюбленной.

– Она красивая, – сообщил Рудольфо. – Гладкая кожа, глаза как…

– Сапфиры. Да, ты мне уже рассказывал. Но что ее интересует? Откуда она родом?

Рудольфо замялся.

– Хочешь, чтобы магия сработала неправильно? – упрекнула его Лусия. – Хочешь, чтобы она влюбилась в другого парня по имени Рудольфо?

– Нет! – воскликнул стражник.

– Всем известно, что Марипоса Бальдера красива. Ты должен понять, что ей нравится, а что нет, выяснить, кто ее родные, узнать о ней все, что сможешь.

– И как мне это сделать?

– Заговори с ней.

– Я не отважусь.

Лусия вздохнула.

– Ну тогда я бессильна.

– Ты поможешь мне, или я не пущу тебя за провизией! Ты сдохнешь от голода!

– Поступай как знаешь, – сказала Лусия. – Это тебя ждет жизнь без любви.

На следующий день Рудольфо вернулся со сведениями.

– Марипоса из Саламанки. У нее есть брат, который поступил в университет. Она любит жареную рыбу и лилии.

– Тогда принеси ей лилии.

– Сейчас же ноябрь!

– Принеси мне луковицу.

– Мне такое не по карману.

– Тогда выкопай одну в саду при монастыре.

– Это же преступление!

– Тут уж либо порядочность, либо любовь, Рудольфо.

И он еще сомневается?

Стражник все-таки принес луковицу, Лусия пошептала над ней, и у Рудольфо появились лилии, с которыми он отправился к своей возлюбленной.

– Можешь сделать меня богатым? – спросил он на следующий день. – За ней ухаживает богатый тип.

– Она его любит?

– Я не знаю.

– Ты ее спрашивал?

Теода пообещала Рудольфо магию в обмен на пару услуг, и Лусия старательно поддерживала эту шараду, надеясь избежать расплаты, когда стражник поймет, что любовный приворот – это чушь. Но Рудольфо, похоже, нашел подход к своей даме сердца, и Лусия была этому рада. От него больше не пахло потом, зубы стали чище, и он, наконец, отважился поговорить с Марипосой, а не просто пялиться на нее как олух; возможно, у этих двоих появился шанс. К тому же других развлечений у Лусии здесь не имелось.

– Ты уверена, что он ее заслуживает? – спросила Нева после того, как сияющий Рудольфо поведал им, что сумел урвать поцелуй.

– Мужчина, который готов добиваться ее любви, лучше того, что купился на ее красоту, ведь однажды красота увянет. Рудольфо разговаривает с ней. Относится к ней по-доброму.

– Это ненадолго, – фыркнула Нева и перекатилась на другой бок, устраиваясь на сон. – Люди забывают, что вино не появляется само собой. Выпивают чашку, а потом удивляются, что та опустела.

Справедливо. Но Лусия была не в силах предложить большего. Если ей не суждено обрести счастье и пережить эту неделю, так пускай хоть кому-то достанется радость, которую Лусия удержать не смогла.

На следующий день Рудольфо явился с кувшином воды для Лусии.

– Умойся, – сказал он.

– День приговора, – сказала Нева. – Я не видела сына два года, но, похоже, надо быть прославленной святой, у которой деньги из задницы сыпятся, чтобы добиться хоть какого-то ответа от трибунала.

– Молчи, – буркнул Рудольфо. Больше ему сказать было нечего.

Лусия приняла у него кувшин с водой. На ее поверхности она увидела отражение своего лица – уже почти призрачного. Только осужденным на смерть приговор объявляли до помпезной церемонии аутодафе.

Лусия нагрела воду на печке, умылась в тазу на ножках, как смогла. Ей было все равно, что судьи подумают о ее внешнем виде, но она не знала, представится ли еще когда-нибудь шанс ополоснуться.

Лусию провели вниз, в большой пустой двор, а затем в золотую комнату – потолок был расчерчен позолоченными балками, под ногами извилистыми узорами шла плитка. Лусия вспомнила, как захлебывалась водой, как та заполняла горло, как темнота наступала со всех сторон, лицо Хуалит без глаз и губ. Здесь не место красоте, подумала она. Не место для лжи посетителям и сановникам. Не место для отрады тех, кто меня связывал.

Из двух больших окон открывался вид на двор и стены тюрьмы. Почему она не знает напева, чтобы взлететь? Или это еще одна неукротимая разновидность магии, очередное заклинание, которое рассечет ее надвое? Возможно, истинные чудеса и правда творят лишь святые. Лусия подумала об ангеле Теоды. Интересно, теперь он видит ее будущее? Присматривает ли за ребенком, который вовсе не ребенок? На худой конец у Лусии есть хоть одно доказательство, что она не сдалась. Если Теода выжила, значит, есть кому помнить о Лусии.

Три инквизитора сидели в креслах за столом, сбоку от них устроился писец, что вел протокол слушания. Сегодня пыток не ожидалось, и боль научила Лусию не так сильно бояться смерти. Ей хотели внушить страх перед костром и сожжением заживо, но Лусия бы такого и не допустила. Она бы покаялась, чтобы палач ее придушил. Или, возможно, дождалась бы, пока разведут огонь, и стала исцелять свою кожу и легкие, пока не устала бы и не дала огню поглотить себя целиком. Что подумают инквизиторы, если пламя не опалит ее кожу? Если ее волосы сгорят, но тело не обратится в пепел? Набросятся на нее с ножами? Разорвут на части? Или решат, что сотворили новую великомученицу? Наверное, можно будет отдаться той дикой магии, которая рассечет ее пополам. А вдруг получится прихватить с собой и кого-то из зевак? И если король придет посмотреть на казнь, можно попробовать перед смертью рассечь надвое и его. Пускай в Испании начнется хаос. Наказать ее за это все равно уже не сумеют.

Но увидев, что в зале трибунала не только судьи, Лусия оступилась. Перед рядом стульев справа от судейского стола в расслабленной позе стоял Виктор де Паредес. На нем был черный шелковый дублет, отделанный бархатным шнуром и плетеной серебристой тесьмой, ладонь покоилась на украшенной каменьями рукояти меча, висевшего на бедре. Позади Виктора, облепленный тенью как паутиной, ждал Сантанхель.

Живой, без видимых признаков ранения, которое для иного стало бы смертельным. Лусия знала, что, даже расстегни она его дублет и задери тунику, увидит лишь гладкую кожу без единого шрама или царапины. Выглядел Сантанхель не таким крепким, как в Ла Касилье, но от него по-прежнему исходило сияние.

Кто он, этот человек, которого Лусия знала ближе всех на свете? Ей хотелось думать, что Сантанхель не пришел за ней, потому Виктор удерживал его силой, однако верилось в это слабо. Сантанхель не сводил с нее взгляда, но Лусия не понимала, что это значит. Он явился сюда, чтобы вступиться за нее? Или чтобы обвинить в грехах? Сколько времени они с Виктором уже провели здесь, беседуя с трибуналом?

Дон Педро – или, по крайней мере, тот, кого Лусия считала доном Педро, потому что не различала инквизиторов, – обратился к присутствующим.

– Обвиняемая Лусия Кальдерон Котадо предстала перед вами, потому что дон Виктор де Паредес, благопристойный и многомудрый друг Церкви, изъявил желание выступить в ее защиту. Если она ответит по совести и воле Божьей истинным и честным признанием, приговор будет вынесен сиим Советом по вере, и покаяние будет принесено, а наказание – приведено в исполнение завтра на глазах у всего народа Испании на площади Сокодовер.

Значит, Виктор все-таки пришел заявить на нее права. Несмотря на сорванный турнир и призрак инквизиции, Лусия не потеряла своей ценности. Но как дорого придется заплатить за его покровительство?

Дон Педро повернулся к Лусии.

– Лусия Кальдерон Котадо, вы обвиняетесь в ереси и попытках сотрудничества с другими еретиками с целью извратить учения Церкви и поглумиться над самим Господом. Если вы сообщите нам, кто ввел вас в заблуждение, то, возможно, не спасете свою жизнь, но спасете душу.

Лусия не понимала, что за игру здесь затеяли. Ей по-прежнему грозила казнь. Какой ответ может уберечь ее от костра, пусть даже она окажется в вечном долгу у Виктора де Паредеса? Кого ей следует обвинить? И, ответь она неверно, произнеси неправильное заклинание, потащат ли ее обратно вниз по лестнице и будут ли топить?

Лусия кашлянула и проглотила страх.

– Овидио Алькон, – рискнула она. Трибунал уже ничего не сможет сделать ни ему, ни его сестре. – Он ознакомил меня с новым странным учением. Сказал, что родители и священники вводили меня в заблуждение.

Дон Педро недовольно крякнул.

– Мы прекрасно знаем о коварстве Альконов и вашей связи с ними. Овидио Алькона будем судить не мы, но Господь, и, когда его дочь схватят, она понесет заслуженную кару.

Значит, Теода жива и свободна. Лусия надеялась, что карлица уже далеко от границ Испании и по ночам не видит снов.

Мужчина справа от дона Педро заерзал в кресле. Его имя Лусия знала: это был дон Франсиско, тот, кто с такой любовью накрыл ее лицо вуалью невесты.

– Если узнице больше нечего сказать, то мы никак не можем ей помочь. Очевидно, она не готова полностью облегчить душу.

От Лусии хотели новых имен, имен будущих узников, которых можно бросить в камеры. Но кого же ей обречь?

– Сеньоры, – вмешался Виктор – он не сводил влажных зеленых глаз с Лусии. – Разве не предупреждал я вас, что она тупоумна? Она нуждается в подсказке.

Дон Педро хрустнул пальцами.

– Расскажите нам, что творилось под крышей дома Ордоньо.

– Я уже рассказывала, – ответила Лусия.

– Вы рассказывали, что посещали мессу и постились, но как насчет ваших господ?

Стало быть, от нее ждали доноса на Мариуса и Валентину. Вот кого дон Виктор собирался принести в жертву. Лусия вспомнила аромат косидо, руки Валентины, расплетающие ей косы, веточку розмарина, вложенную в рукав, – мизерную попытку проявить о ней заботу, мизерную толику доброты после многих лет пощечин и презрения.

– Они молились, как подобает всем порядочным людям, – сказала Лусия.

– Они встречались с Антонио Пересом, – подсказал Виктор.

Лусия стыдливо хихикнула.

– О нет, сеньор. Они с такими людьми не водятся. В модных кругах не бывают.

Дон Виктор стиснул инкрустированную рукоять своего меча. И махнул в сторону Сантанхеля.

– Вот мой слуга. Он помогал ей готовиться к турниру и может подтвердить, что она глупа и ее легко обмануть. Он может побудить ее сказать правду.

Судьи трибунала заморгали. Писец нахмурился и принялся листать протокол, на лице его отразилось замешательство. Лусия знала, что инквизиторы ничего не скажут, но все они явно гадали, как умудрились не заметить в своих рядах чужака.

– Назовите свое имя, дабы его внесли в протокол, – сказал дон Педро.

– Гильен Барсело Виллалбас де Каналес и Сантанхель.

– И какую же роль вы играли в доме Ордоньо?

– Выступал в роли наставника сеньориты Котадо.

– Стало быть, вы проводили время и с доном Мариусом, и с доньей Валентиной.

– Нет.

Виктор поджал губы.

– Тогда какой прок от вас сему трибуналу? – спросил дон Педро.

– На протяжении долгих лет, что я служил своему господину, я всеми силами защищал его доброе имя. Я видел множество людей, которые пытались навредить ему и опорочить его, и уяснил, что самые опасные удары – не те, что наносятся в лоб. Цель находят стрелы, прилетевшие с фланга или со спины.

– Я не понимаю, что… – начал было дон Педро.

Но Сантанхель смотрел не на дона Педро. Он уставился своими опаловыми глазами на Лусию и сказал:

– Иногда критики моего господина избирали целью меня, чтобы навредить ему.

Лусия вспомнила, как стояла на берегу озера перед третьим испытанием, переполненная яростью и любовью, и грозилась убить Виктора де Паредеса. Я множество раз наблюдал, как враги пытались сразить дона Виктора, сказал ей тогда Сантанхель. Навредив мне, они добились бы куда большего. Но если не видишь цель, то и прицелиться не выйдет.

Лусия поняла, что он имеет в виду. Она всегда его понимала. И сейчас Сантанхель просил ее опорочить его самого – но зачем? Каков его план?

– Прекрасно, но какое отношение все это имеет к узнице? – спросил дон Педро.

– Я хочу дать показания, – подала голос Лусия. Оставалось лишь молиться, что Сантанхель знает, что делает.

– Человек по имени Сантанхель был свидетелем моей жизни с четой Ордоньо. Он навещал меня почти каждый день. Я не понимала, чего от меня хотят. Мне говорили, что у меня будут деньги, еда и красивые платья. Много красивых платьев. – Если уж инквизиторы поверят ей, пускай думают, что она идиотка. – Меня искушали отдалиться от Церкви и перейти на сторону дьявола. Меня искушал Гильен Сантанхель.

Виктор удивленно крякнул.

– У девчонки совсем с головой плохо, – попытался исправить положение де Паредес.

– Спросите мою горничную из Ла Касильи, – добавила Лусия. – Она служит у дона Виктора. Спросите ее, кто ночами приходил ко мне в покои. Целомудрия меня лишил и призывал подружиться с дьяволом вовсе не Мариус Ордоньо. Сантанхель признался мне, что он и сам демон.

Виктор неубедительно рассмеялся.

– Девчонка не в себе, все даже хуже, чем я думал.

– Он говорил, что Христос всего лишь волшебник, – продолжила Лусия, смакуя злость в глазах Виктора. Сантанхель указал ей путь, и, даже если она не понимала, куда тот приведет, перед ней теперь лежала хоть какая-то дорога. – Он сказал, что воскрешение – это фокус, который может освоить каждый. Нанесите ему рану, и вы увидите, как он исцеляется. Пронзите его в сердце, и он восстанет вновь, живой и невредимый.

Сантанхель улыбался. Их путь был избран. Развилка осталась далеко позади.

Судьи не выглядели возмущенными, разве что озадаченными. Инквизиция считала колдовство бредом. Дьявол существовал, но в кухни Мадрида не захаживал. Дон Педро покачал головой, дон Франсиско тяжко вздохнул.

– Она явно сошла с ума, – сказал дон Виктор, – и решила отплатить жестокостью за мою доброту. Пора заканчивать это жалкое представление.

– Вы правы, – медленно, словно обкатывая слова во рту, произнес Сантанхель. Он шагнул вперед, и судьи отшатнулись. Писец тихонько захныкал. Казалось, будто они впервые увидели Сантанхеля по-настоящему – фигуру из света и тени, его белоснежные волосы, мерцающие глаза. – Пора покончить с обманом. Судомойка говорит правду. Я слуга самого дьявола.