Лусия спала в опочивальне своей госпожи, превратившись в безмолвное тело, вокруг которого домочадцы вращались по новым орбитам.

Прибыл личный лекарь Виктора – он вправил Сантанхелю пальцы и предложил болеутоляющее, от которого тот отказался. Нужно было сохранять трезвость ума для грядущего, и его тело уже принялось исцелять самое себя. Всегда сохранялся риск, что самоисцеление произойдет слишком быстро, до того как вправят кости – в таком случае пришлось бы ломать их снова.

Экипаж Виктора вернулся с двумя его людьми, которые принялись отскребать Альваро от пола в комнате Лусии и собирать прочие его останки в кабинете дома Мариуса. Казалось, будто перевернулась тележка мясника: бедро и пах все еще в бархатной ливрее нашлись рядом с массивным письменным столом, солидная часть туловища и безжизненная рука свисали с ручки расшитого кресла, обнаружилась и вторая половина головы охранника – ровно рассеченный череп с блестящей серой массой мозга, напоминавшей заварной крем на блюде.

Слуги Виктора и бровью не повели. Они уволокли гранатовое дерево, которое без почвы и воды или хотя бы магии Лусии уже начало увядать. Останки Альваро им предстояло вывезти за пределы города и захоронить в землях одного из многочисленных владений Виктора – или скормить свиньям. Сантанхеля эти заботы не касались.

Валентина то и дело заходилась рыданиями, поэтому присматривать за Лусией явилась вдова. С кухни позвали Хуану, чтобы та оттерла с пола россыпь кровавых пятен, оставшихся от Альваро. С потолком в кабинете Мариуса ситуация была посложнее – до него почти невозможно было достать, зато декоративные квадратные углубления неплохо скрывали следы печального происшествия.

В конце дня, когда с кошмарными хлопотами было покончено, а Хуану отослали обратно на кухню с парой лишних монет в кармане фартука и приказом «прислуживать и молчать», все собрались в гостиной. На столе стояло блюдо с сыром и изюмом, из которого господа ели вяло, а вот Сантанхель с удивлением обнаружил, что проголодался. Он и не догадывался, сколько сил ему потребовалось, чтобы поднять Лусию с пола, пока не опустил ее в кровать Валентины. К нему возвращалось здоровье – вместе с аппетитом. И все это из-за нее.

Вид у вдовы был усталый, бледный. Валентина тихо всхлипывала в платочек. Лицо дона Мариуса сохраняло землистый оттенок, он то и дело опасливо прикладывался к бокалу с хересом. Виктор, отсутствовавший, пока остальные хлопотали, вернулся. Мрачный настрой его так и не покинул, но надменность, которой он временно лишился при виде собственного рассеченного надвое охранника, снова проступила в чертах де Паредеса. Он походил по комнате, на минуту присел, затем снова принялся расхаживать.

И наконец сказал:

– Если нечто подобное произойдет во время состязания, всем нам конец.

– Она же чуть не погибла, – пробормотала вдова.

– Я на ней ран не видел.

– Наверное, потому что крови было слишком много? – живо предположила Каталина. Виктор гневно воззрился на нее, и она опустила глаза.

– Вы не видели ран, потому что она сумела исцелить себя, – сказал Сантанхель. – Мы сможем продолжить занятия, после того как Лусия отдохнет пару дней.

– По-вашему, это разумно? – спросила вдова.

Дон Мариус опустил на стол свой бокал и заморгал, словно корысть пробудила его.

– Она должна продолжить занятия.

– Да, – согласилась Валентина, промокнув нос.

Если Лусия перестанет заниматься, больше не видать Валентине ни денег, ни платьев, ни Ла Касильи. Но Сантанхель был ничуть не лучше. Даже хуже. Он должен доставить Лусию на турнир и добьется своей цели.

Виктор вновь принялся расхаживать.

– И как же быть, если она зальет кровью всю бальную залу? Если она рассечет надвое какого-нибудь стража, гостя или самого Переса?

– Что сегодня пошло не так? – спросила вдова. – Что вообще случилось в той комнате?

Виктор бросил на Сантанхеля предостерегающий взгляд. Каталина де Кастро де Оро явно знала, кто он такой, но если Виктор намерен сохранить секретность, так тому и бывать.

– Не знаю, – солгал Сантанхель. – Я был с ней резок. Возможно, ее страх исказил чудо.

– Такое бывает? – сердито осведомился Виктор.

Бывало что угодно, но это – первый за очень долгое время раз, когда Сантанхель отважился – или утрудился – сообщить Виктору ложь. Когда был предыдущий? Наверное, в тот день, когда Виктор спросил его, чувствует ли он боль. Господин был гораздо моложе, но уже тогда Сантанхель видел, в кого превращается Виктор де Паредес, отцовскую алчность, пропитавшую его до костей.

«Не так остро, как вы», – тогда ответил ему Сантанхель. Хотелось бы, чтобы это было правдой. Сантанхель, в отличие от многих, знал, что боль преходяща, что вытерпеть можно очень многое. Но в то же время он слишком хорошо помнил мучения, которые испытывал, когда обрел бессмертие. Ему не хотелось, чтобы Виктор проверял его на прочность, и сегодняшнее поведение де Паредеса стало очередным подтверждением, что Сантанхель не зря проявлял осторожность.

Однако Сантанхель был готов устроить к Виктору на службу неграмотную беззащитную судомойку. Виктор безжалостен, вдова тщеславна, Мариус и Валентина корыстны. Но единственное чудовище в этой комнате – Сантанхель. Уж лучше такая жизнь, чем те гроши, которые Лусия зарабатывает у Ордоньо, сказал он себе. Нужно довести дело до конца. Если уж быть ему бестией, то бестией свободной.

Сантанхель, понизив голос, обратился к одному лишь Виктору:

– Настроение Лусии может влиять на то, как проявляется ее дар. Вы же знаете, каковы женщины. Она была напугана и не владела собой.

– И почему мы не отыскали претендента-мужчину? – проворчал Виктор.

– Я не раз вопрошал судьбу, но ни единожды она мне не ответила.

– Ты должен найти способ управлять девчонкой. Мы вот-вот посадим ее в корзину со змеями. Ей нельзя подскакивать всякий раз, когда ее кто-нибудь укусит.

– Мы отыщем способ, уверяю вас.

– Твое будущее на кону, Сантанхель, равно как и мое.

– О таком не забудешь.

Виктор, похоже, довольствовался его ответом и, повернувшись к чете Ордоньо и вдове, заговорил о будущем, а Сантанхель остался наедине с мыслями о том, почему на самом деле раздвоился язык Лусии и до чего дурна его собственная натура.

Лусия проснулась, когда солнце уже пошло к закату. Пару мгновений она не понимала, где находится, но затем узнала покои Валентины. Сумерки окрасили опочивальню в оттенки синего, казалось, будто Лусия смотрит на комнату сквозь толщу воды. Язык все пульсировал, боль чуть притупилась, во рту ощущалось тепло. Лусия села в кровати, налила себе воды из кувшина, стоявшего рядом, осторожно отпила – прохладный свежий ручеек побежал по горлу. Вода была подслащена медом.

Лусии вспомнился вкус крови, и она едва сдержала рвотный позыв. Сколько крови она проглотила?

Лусия встала, но тут же схватилась за столбик балдахина – закружилась голова. Она по-прежнему была в окровавленном платье. Такие пятна ни за что не отстирать – Лусии захотелось плакать. Никто не позволит тебе выйти на люди в запачканной одежде, напомнила она себе. Это позор для семьи. Но ее могут заставить оплатить новое платье, вычесть деньги из жалованья. Мысли расплывались.

Лусия медленно вставила ноги в туфли и поплелась по коридору к собственной комнатушке. С первого этажа доносились голоса.

В спальне Лусии не осталось ни следа от жуткого происшествия. Пол был чист, в воздухе едко пахло уксусом. Лусия подошла к окну. В музыкальной комнате дома через дорогу было темно, едва различимый силуэт арфы напоминал нос корабля.

Намочив тряпочку в тазу, Лусия стерла с шеи засохшую кровь, затем зажгла свечу и подошла близко к зеркалу. Открыв рот, принялась разглядывать в отражении свой язык. Тот оказался чуть краснее обычного, но никакого ужасного шрама, никаких отметин не было.

Лусия дотронулась пальцем до влажной розовой плоти, надавила на нее. Вот оно. Вот где больно. Доказательство случившейся беды. Но почему эта беда вообще случилась? Неужели Лусия убила в этой комнате человека?

Письменный стол заменили, то тут, то там на полу виднелись царапины. Подле стены лежала сумка Сантанхеля – та, из которой он достал зерна граната. Лусия закрыла дверь в комнату и опустилась на колени, повела над сумкой рукой, словно благословляя ее. Это его личные вещи. Но представится ли Лусии другой такой шанс?

Она расстегнула замок сумки и заглянула внутрь. Книга на французском, которого Лусия не знала, несколько писем, часть из них с его личной печатью – скорпионом: хвост поднят и готов ужалить – послания явно дожидались, когда какой-нибудь слуга вывезет их из Мадрида. Кому писал Сантанхель? Принцам? Политикам? Шпионам? Или где-то есть женщина, которая ждет весточку от любимого? Одно письмо, адресованное ученому из университета Севильи, было на кастильском, другое – на латыни. Лусия проглядела строки. Повода обращаться к латинскому, которому ее научила мать, у Лусии не возникало, но язык она не забыла: помогали в этом трактаты и учебники, что она иногда одалживала у Хуалит. Лусия зацепилась взглядом за имя Перес.

Она замерла, вслушалась в гул голосов, долетавших из гостиной, затем продолжила читать, стараясь разобрать как можно больше фраз. Речь, похоже, шла об астрологии – о знаке, под которым родился Перес, и о том, какой смысл он извлекал из своего гороскопа; затем следовал длинный рассказ о гороскопе короля, а также упоминался тот факт, что когда Филипп был юным принцем, гороскоп для него составил сам Джон Ди[25].

Джон Ди. Ворожей королевы-протестантки. Поговаривали, что он общается с ангелами, подобно Святому чаду. Но если чтил он не католического Бога, то чей голос слышал? Может быть, голос того самого дьявола, который изъявил свою волю сегодня в этой комнате? Того же, что вселился в Лусию и разорвал человека надвое?

Услышав шаги, Лусия торопливо убрала письма обратно в сумку, затянула завязки и легла на кровать.

– Ты проснулась, – тихо промолвила Хуалит и, зайдя в комнату, прикрыла за собой дверь. – Могла и в комнате у Валентины остаться.

Тетя села и убрала волосы с лица у Лусии. В вечернем сумраке Хуалит была похожа на ее мать. Или на те ее черты, которые еще не стерлись из памяти Лусии. Она вдруг вспомнила, как Бланка Котадо рассказывала, что масло скорпиона может исцелить любые раны. Но сначала нужно поймать и зажарить его, дорогая моя. Стоит так рисковать?

Да, мама, сказала тогда Лусия. Ради действенного средства можно потерпеть боль. Бланка рассмеялась и назвала дочь отважной девочкой.

– Я принесла руту, – сказала Хуалит. – И розмарин. Для защиты. Болит?

– Не сильно. – Слова еле выскользнули у Лусии изо рта, как если бы они разбухли вместе с языком. – У меня только одно платье, и оно все в крови.

А еще она убила человека.

– Я отдам тебе свое.

– Буду с радостью спотыкаться о длинный подол.

Улыбка тронула губы Хуалит.

– Можешь рассказать мне, что случилось?

– Ты для себя спрашиваешь или для своего патрона?

– Для твоего патрона.

– Он чудовище, Хуалит.

Тетя оглянулась, будто опасалась увидеть в дверях дона Виктора или самого дьявола.

– Не упоминай это имя. Не в этом доме.

– Он переломал пальцы Сантанхелю. Ну, или велел Альваро переломать их.

– Ты поэтому убила Альваро?

– Нет! – выкрикнула Лусия. – Я… Я так не думаю. Я не знаю, как это вышло. – Если ей и хотелось кого-то убить, так это Виктора де Паредеса. – Он мучил тебя? Причинял тебе боль?

– Он мужчина, поэтому ответ может быть только «да».

– Хоть разок ответь нормально.

– И что ты сделаешь, если я скажу «да»? – Хуалит вздохнула. – Лусия, он никогда не давал мне пощечин, не бил меня. Его интересует другое. Благодаря ему мне живется лучше, querida[26], равно как и тебе.

Лусия отвернулась, но Хуалит схватила ее за подбородок, точно как дон Виктор.

– Послушай, Лусия. Знаешь, где я взяла деньги на коляску, в которой каталась по вечерам в Прадо, поджидая Виктора? На платья, которые помогли его соблазнить? На личного мастера по родословным, который превратил меня в примерную вдову-христианку, достойную чего-то большего, чем хрен дворянина? Я разрешила мужчине облить мне волосы мочой, потому что это доставило ему наслаждение. Я нарядилась дояркой и позволила альгвасилу отыметь меня в поле, а сама притворилась, будто плачу. И это были самые безобидные унижения, которые мне довелось испытать. Необходимость научиться делать реверансы, выступить перед королем – это ничто. Ты обязана выслужиться перед доном Виктором и Пересом, иначе мы обе жестоко поплатимся.

Лусия оттолкнула тетину руку. Она села, подтянула к себе колени, обвила их руками.

– Ты знаешь о напевах не меньше моего. Как они работают? Почему они не работают? Я ничего не понимаю.

– Это вполне могла быть… порча. Колдовство. Кто-то из участников турнира пытается опорочить твой дар. Я напишу Мари. Она знает все – и про шедим[27], и как вести себя со злыми духами. Los ke vienen i van.

«С теми, что приходят и уходят».

Лусии не хотелось верить, что ее преследует какой-то мстительный дух или что ей уже грозит опасность, исходящая от соперников, которых она в глаза не видела.

Хуалит долго молчала.

– Я напишу и Генто Иссерлису, только нужно будет аккуратно подобрать выражения. Он всегда начеку и не выносит идолопоклонства.

– Он священник?

– Раввин.

– Ты переписываешься… с раввином?

Тетя закрыла глаза.

– Он руководит конгрегацией в Салониках. Я посылаю им деньги на масло для ламп в синагоге. Там так много синагог. Представляешь?

Лусия не могла взять в толк, о чем говорит ее тетка.

Хуалит погрустнела.

– Неужели ты и правда не понимаешь, кто я? Почему я угощаю тебя оливками и инжиром, но никогда – ветчиной? Почему меня причащает мой личный исповедник, у которого есть собственные тайны?

– Но ведь ты говорила… что мой отец… Ты говорила, что он глупец. Что…

– Потому что он и есть глупец. Защитить нас может только умение хранить секреты.

– Ты же крещеная!

– Не по собственному желанию. Когда король Мануэль потребовал, чтобы португальские евреи отреклись от своих детей, многие матери предпочли перерезать глотки собственным чадам, лишь бы только тех не крестили. Возможно, и матери моей матери следовало сделать то же. Анусим – так называли тех, кто предпочел смерти крещение. «Принужденные». Но кто тогда мы, их потомки, которые молятся не веруя и стоят на коленях в церквях тех, кто убивал наш народ?

Христиане. Они христиане, разве нет? Но вот перед Лусией сидит ее тетя, которую, казалось бы, заботят только дорогие шелка и вино, – иудейка, воплощение всего, что клеймит инквизиция.

– Лусия, даже если бы я вела себя как самая праведная и набожная христианка на свете, этого все равно было бы мало. Согласно их религии, можно превратить хлеб в плоть, а вино в кровь. Но при этом они не верят, что святая вода и молитвы способны превратить иудея в христианина.

– Ана знает?

Экономка каждый день посещала церковь вместе с Хуалит.

– Конечно. Мы молимся вместе и соблюдаем Шабат, когда есть возможность.

Две иудейки под одной крышей. Лусия откинулась к стене.

– Почему ты сейчас мне об этом рассказываешь? Зачем обременяешь меня своей тайной?

– Думаешь, это жестоко? – протянула Хуалит. – Возможно. Твой отец хотел, чтобы у тебя было португальское имя, которое сочеталось бы с его фамилией. Но моя мать дала мне имя, исполненное могущества. Это не мужское и не женское имя. Не еврейское. Не испанское. Не арабское. Оно воплощает в себе сразу все. Как те напевы, с помощью которых ты творишь чудеса. Нам не обязательно знать, откуда происходит сила, достаточно понимать, что она в нашем распоряжении.

– Как ты можешь так говорить? Сегодня я убила человека. Он умер в этой комнате. А если бы на месте убитого оказался дон Виктор? Что тогда?

– Не думай, что он не задается тем же вопросом, Лусия. Возможно, оно и к лучшему, если теперь он тебя побаивается. Докажи ему, что готова подчиняться. Покори Переса, затем покори короля. Заставь их осыпать тебя драгоценностями и реалами.

– И что потом?

– Мы сбежим отсюда с карманами, набитыми золотом и серебром. Отправимся к ребе Генто в Салоники. Возьмем с собой Ану. В его конгрегации полно насильно обращенных. Они с радостью примут нас обратно. Научат нас правильно молиться. Летом мы будем есть шелковицу, а зимой – сносить ледяные ветра. Будем соблюдать священный Шабат и бояться одной лишь старости. Но пока тот день не наступил, всю нашу защиту составляет лишь иллюзия добропорядочности, и нам нужно, чтобы дон Виктор ее поддерживал. Выясни, что сегодня пошло не так, и позаботься, чтобы такого не повторилось.