Ей не было страшно рядом с ним. Рядом со скорпионом, который знал ее тайны, рядом с убийцей, который вызывал у Хуалит дрожь, а у кухарки – желание перекреститься. Возможно, Сантанхель не боялся дьявола, потому что и сам был демоном. Те, что переходят дорогу этому человеку, хорошо не заканчивают. Вероятно. Но в этой комнате, в утренней и послеполуденной тишине существовали только упражнения в магии и удовольствие от возможности придавать ей осязаемые черты, чувствовать, как она ширится и обретает силу. Вот почему Лусия с такой легкостью забывалась рядом с Сантанхелем, вот почему не держала язык за зубами и не остерегалась расправить плечи.

Ничего подобного сказать Сантанхелю она не могла, поэтому попросила о другом:

– Расскажите мне об испытаниях.

– Сначала поупражняйся. Мы и так слишком долго философствовали.

Сантанхель встал и подошел к письменному столу, куда положил кожаную сумку, с которой часто сюда являлся. Иногда там обнаруживались бобы, угольки и книги. А сегодня он достал из сумки маленький шелковый мешочек и вытряхнул содержимое себе на ладонь.

– Семена?

Крошечные, серовато-белые, местами – в розовых пятнах. Похожие на молочные зубы.

– Начнем с простого упражнения. С чуда, которое ты сотворила с лозой, когда заставила ее расцвести.

Он переложил себе на другую ладонь одно-единственное зернышко.

Это легко. Слова возникли у Лусии в голове, золотые чернила побежали по странице. Она плохо знала языки, и те сливались для нее воедино – испанский, турецкий, греческий, непонятно, где какой. Но у нее возникло чувство, будто они набирают мощь, разлетаются из Испании в страны, где Лусии никогда не побывать, а потом возвращаются к ней.

Она провела рукой над ладонью Сантанхеля, и из семечка проклюнулся тоненький зеленый росток, полезли хрупкие корни, которым не за что было зацепиться. Еще один пасс – и росток окреп, выпустил листочки, а ствол разбух так, что Сантанхелю пришлось переложить его на стол рядом с сумкой. Лусию окатило жаром, как если бы магия отразилась от стола и снова вошла в нее.

– Гранатовое дерево, – восхищенно ахнула Лусия.

– Плодоносить они начинают только на четвертый год, – сказал Сантанхель. Его взгляд напоминал тучи, летящие над водной гладью. – Но для тебя это отнюдь не препятствие.

Он зажал побег двумя пальцами и надломил его. Стебель лопнул, зеленая крона уныло повисла над краем стола, и Лусия ощутила укол тоски по собственному творению.

– Одно дело – починить предмет например, что-то стеклянное, – сказал Сантанхель. – Но можешь ли ты исцелить нечто живое?

Сначала чудо с лозой, теперь чудо с бокалом. Должно получиться.

Лусия закрыла глаза и призвала тот простенький мотив, к помощи которого уже столько раз прибегала: «что сменит вид, то сменит участь». На сей раз у нее возникло необъяснимое чувство, будто мелодию тянет в разные стороны, будто она жаждет воплотиться в новых нотах, в новом звучании. Буквы подрагивали во тьме. Лусия открыла глаза и посмотрела на Сантанхеля – тот пристально за ней наблюдал. До чего странный у него был взгляд, однако Лусия не могла отрицать: ей нравилось притягивать его внимание. Она ощущала его присутствие в комнате, словно он был паузой в музыке, тяжелым, неподвижным валуном на пути у прилива. Лусия вернула мелодию в привычное русло, и та зазвучала с новой силой.

Стебелек вздрогнул, встряхнул листьями, а затем резко выпрямился, словно человек, который пробудился от глубокого сна и тут же сел в постели. Из возвращенного к жизни побега – теперь уже ствола, крепкого и серого, – проклюнулись новые ветви. Корни свесились со стола, ища, за что зацепиться; на ветвях распустились ярко-оранжевые цветы. Губы Сантанхеля изогнулись в улыбке.

– Ни почвы. Ни дождя. И все же дерево растет. Как знать, на что ты способна, Лусия Котадо?

Лусия ошарашенно захлопала глазами: слова Сантанхеля были эхом ее собственных мыслей, за которые она корила себя с тех самых пор, как однажды вечером испытала чувство, будто воспарила над Мадридом, – когда выступила перед гостями Валентины, когда сделала первый неосмотрительный шаг по тропе, по-прежнему окутанной сумраком. Вера Сантанхеля в нее была все равно что вино, выпитое на пустой желудок, и от этого кружилась голова.

Тишину нарушил низкий голос Виктора де Паредеса.

– До чего ничтожные чудеса.

Уголки его губ смотрели вниз. На высоком бледном лбу – ни морщинки удивления. Вид у де Паредеса был недовольный, как у человека, съевшего протухшую устрицу.

– Мы делаем подвижки, – сказал Сантанхель. – Вернуть к жизни то, что жизни лишилось, – заметное достижение.

– Тогда давай проверим, сможет ли она залатать настоящие раны. Альваро, поди-ка сюда.

Лусия узнала громилу-охранника, которого некоторые называли Скалой, тот сопровождал дона Виктора в дни, когда Сантанхель был занят с ней. Альваро пришлось пригнуться, чтобы войти в комнату. Глаза у него были голубые, светлые волосы, убранные за уши, напоминали солому. На широком лице разливался румянец, словно Скала только что принял горячую ванну.

– Итак, – сказал дон Виктор. – Я хочу знать, на что трачу все эти деньги. Хочу увидеть великую чудотворицу, для которой покупаю платья и на которую возлагает надежды вся моя семья.

Лусия не поднимала взгляда от собственных сцепленных рук. Она никогда не видела Виктора де Паредеса в подобном настроении, но вид у него был знакомый. Такой же бывал у Мариуса. И у Валентины. Даже у Агуэды. Вид обиженного ребенка, которому очень хочется кого-нибудь стукнуть.

– Тебе нравятся занятия?

– Да, сеньор.

– И учитель нравится?

– Я благодарна и ему, и вам, сеньор.

– Вижу, Каталине удалось навести на тебя некоторый лоск. Думаешь, ты готова впечатлить Переса? Думаешь, твои трюки достаточно хороши для короля?

– Я могу лишь молиться об этом, сеньор.

Дон Виктор схватил ее за подбородок и вынудил встретиться с ним взглядом.

– Мне нет дела до молитв никчемной судомойки.

– Виктор. – Ледяной голос Сантанхеля прозвучал как эхо из глубокой пещеры. – Довольно.

– Не смей использовать это слово, когда обращаешься ко мне. Тебе запрещено говорить «довольно».

– Оставьте девчонку в покое. Выпустите свой гнев в другом месте.

– Я вовсе не гневаюсь на нее. – Виктор тряхнул Лусию за подбородок, его перчатки впились ей в кожу. – Я просто устал от ее бесталанности. – Он повернулся к Сантанхелю. – Мой гнев обращен на тебя.

– Ну так избейте меня. Ударьте, если уверены, что я не найду способ ответить вам тем же.

Лусия не понимала, о чем идет речь, но ей не хотелось, чтобы ее били, и не хотелось, чтобы били Сантанхеля.

– Он пытался учить меня, – сказала она, надеясь умилостивить дона Виктора. – Из меня плохая ученица.

Но де Паредеса это не тронуло.

– До чего любезно с твоей стороны вызваться, Сантанхель. Я, как и всегда, благодарен тебе за службу. – Дон Виктор повернулся к охраннику. – Альваро, сломай ему пальцы. Раз уж наша ученица делает такие успехи, она должна суметь исцелить его.

– Прошу вас, – взмолилась Лусия.

Но Альваро медлить не стал. Он схватил Сантанхеля за руку и выгнул его указательный палец в сторону. Раздался щелчок – будто лучину разломили.

– Не надо! – вскричала Лусия.

– Давай, – сказал дон Виктор. – Исцели его, как исцелила росток. Если можешь.

Сантанхель не издал ни звука. Он не отбивался, не уклонялся и не кричал. Его взгляд застыл на Викторе, но в глазах не было ни лучика света, одна лишь долгая холодная ночь.

– Еще один, – скомандовал дон Виктор.

– Погодите! – всхлипнула Лусия. – Дайте мне подумать.

– Она теперь еще и думает. Кто тебе позволил такому ее учить?

Щелк. Альваро выгнул еще один палец Сантанхеля – будто ветка сломалась на морозе или зверь клацнул зубами. Скала заулыбался. Он не в себе? Неужели это приносит ему удовольствие?

Лусия лихорадочно искала слова, которые так легко шли на ум каких-то несколько мгновений назад. Aboltar kazal, aboltar mazal. У нее не получалось нащупать мелодию. В ушах стоял только звук ломающихся пальцев Сантанхеля.

– Альваро будет продолжать, пока ты не покажешь мне, на что способна.

Как знать, на что ты способна?

Лусия закрыла глаза, отстранилась от комнаты, от предвкушения во взгляде Альваро, от хмурой отрешенности на лице Сантанхеля. И услышала мелодию, увидела буквы, всплывающие одна за другой, но вновь ощутила ту тягу, то чувство, будто мотив ускользает от нее, ищет иную форму.

– Еще один, Альваро, – приказал дон Виктор.

Собственная комната, терпеливость Сантанхеля, бархатные платья, уроки хороших манер – все это усыпило бдительность Лусии. Она ненавидела этот дом и всех в нем. Ненавидела этот город. Где угодно, только не здесь, подумала она. Я бы хотела оказаться где угодно, только не здесь. Лусия с трудом отыскала в себе мелодию, пошла на ее зов, и внутри загудело, будто в груди проснулся целый улей, и рой пчел запел вместе с ней, и слова обрели форму, полетели над морем, сквозь время, слова об изгнании, о новой жизни, о долготерпении.

Aboltar kazal, aboltar mazal.

Песня вырвалась наружу, и Лусия закричала – ее пронзила острая боль.