Лестницы и коридоры, вопли детишек и ругань родителей, мерзкая музыка граммофонов откуда-то из нутра этого зверя. Меня оглушило и придавило, но я собрался с силами и поспешил по лестнице наверх. Приходилось протискиваться между людьми, перешагивать через игрушки, пригибаться под верёвками. Я взмок, внутри клокотало, и на чердак я добрался, слыша в себе вопли минимум легиона бесов.
Согнутые в три погибели просители, низкие потолки и дурацкие, как сказала бы Аня, скамьи взбесили меня ещё больше. Такое чувство, что вся обида на жизнь, накопленная с детства, сегодня окончательно нашла путь в мою бедную голову. Казалось, ещё чуть-чуть – и я взорвусь. Душный и влажный воздух – бельё кое-где сушили даже здесь – сдавил мне виски и намертво забил горло.
Людей здесь трудно было отнести к какому-то классу, все были одинаково замученные и невзрачные. Метаясь туда-сюда по чердаку, я пытался их расспрашивать, но просители только испуганно отворачивались от меня и просили не привлекать к ним внимания. Понятно было, что эти ничего не знают. А вот служителей мне найти никак не удавалось – то ли я слишком рано пришёл, то ли они торчали на местной трёхчасовой пятиминутке. А может, заранее почуяли мою ярость и трусливо попрятались по кабинетам?
Гул голосов, кашель, носовые платки, дыхание. Я понял, что ещё немного – и встану посреди ненавистного чердака, чтобы кричать, пока хватит сил. Не просто понял – увидел, что моё тело уже шагает к выбранному месту, а лёгкие накапливают жидкий яд, называемый здесь воздухом.
Но вместо дикой выходки я вдруг осел на ватных ногах, так и не добравшись до места преступления. В глазах стояла чёрная пелена, мутило невыносимо.
– Ещё один, – услышал я сочувственный женский голос. – Не привык, бедолага.
– Слабоват, – хохотнул мужской голос.
Две пары рук подхватили меня, помогли подняться и куда-то потащили.
– Не надо, – вяло доказывал я. – Мне нужно узнать, когда будет слушание…
– Это вы, голубчик, поторопились, – проворковала девушка. – Этого ещё никто не знает, нам ведь с утра столько дел передали, сами не ведаем, куда их растолкать. Вы лучше к обеду заходите, а то и к вечеру, для надёжности. А ещё лучше ждите у себя на службе или дома, вам ведь обязательно сообщат о вашем процессе.
– За пять минут до начала? – из последних сил огрызнулся я.
– Смекает! – заржал мужчина. – Давайте побыстрее, уважаемый, мы внешнего воздуха не переносим, а нас потом откачивать некому. И-и-р-раз!
Он открыл дверь на лесенку и вытолкнул меня туда. Там было в два раза прохладнее и свежее, несмотря на все общаговские ароматы. В глазах прояснилось, и я успел заметить, как девушка, успевшая вдохнуть лестничного воздуха, медленно оседает по стенке, а крепкий мужчина, помогавший ей, торопливо закрывает дверь, надув щёки, чтобы не дышать.
Я сел на ступеньку и тихо выругался. Да что же за абсурд такой! Нет, я знаю, что абсурд и должен быть, но у меня-то дело настоящее. Такое чувство, будто вернулся в свой бездонный мир тех лет, когда депрессия была всем. Как бы тут ребята с ума не посходили, у них-то нет моего опыта жизни с надломленной психикой…
Всё так же пахло мылом, потом и едой. «Приходите к обеду», чёрт подери. К обеду! А Книфе неизвестно где и неизвестно, что эта Галина с ней творит!
Я бессильно зарычал. А потом принюхался.
Среди миллиона мерзких запахов вдруг пробился ещё один, до боли знакомый. Кажется, здесь пекли кексы – и какие! Английский бисквит с неуловимой ноткой совсем другого абсурда, доброго и озорного. Из тех невозможных мест, где всегда время пить чай, где все не в своём уме, а чтобы оставаться на месте, нужно бежать изо всех сил, а чтобы куда-нибудь попасть…
– Аня! – крикнул я.
Мой голос потонул в гуле улья, но я уже шёл на запах. Спускался с этажа на этаж, заглядывал в коридоры, забредал в тупики, с трудом находя из них выход. Когда я окончательно перестал понимать, где нахожусь, а запах стал таким сильным, что потекли слюнки (я ведь не ел со вчерашнего дня), мимо меня вдруг пронеслась соломенная молния. Из двери за ней высунулась лохматая рожа с какими-то пуговками на воротнике, и её владелец покрутил пальцем у виска.
Я кинулся за девушкой, но она через секунду пропала в лабиринте.
– Аня! – звал я снова и снова. Но она то ли не слышала, то ли думала, что зовёт жуткий обитатель квартиры, а не старый знакомый.
Я продолжил скитаться по этажам, чувствуя, как усталость заполняет меня доверху. Приходилось сидеть на площадках лестниц и пережидать дурноту, прислонившись к стене. Мне казалось, что прошла вечность, что можно идти обратно в канцелярию, но встречные говорили, что до обеда ещё долго.
Где-то в самом сердце улья я снова почуял знакомый запах. На этот раз пахло супом – конечно, ведь должен же когда-нибудь наступить этот проклятый обед. Я снова ухватился за нить Ариадны, немного поплутал и остановился за дверью, откуда пахло так, что я чуть не умер на месте с голоду.
Вдруг из-за двери раздалась отборнейшая ругань, вполне подходящая какому-нибудь строителю или дальнобойщику. С той только разницей, что озвучивал её голос нашей Ани, у которой до сих пор самым бранным словом было «дурацкий». Неужели и на неё это место влияет? А может, там что-то опасное, и нужна помощь?
Я нервно сглотнул и постучал. Дверь открыла девушка с соломенными, как у Ани, волосами и похожего роста. Я хотел было сказать, что обознался, но тут ругательная тирада повторилась за спиной девушки. Я бесцеремонно отодвинул её в сторону и бросился в кухню. У кастрюли с готовящимся супом Аня наступала на какого-то бородача, поливая его так, что впору бы заткнуть уши. Когда она увидела меня, ужас и злоба в её глазах сменились радостью узнавания, и наступила неудобная пауза. Мужчина перевёл дыхание и собрался уже ответить остроязыкой кухарке и наглому гостю, но я оказался быстрее:
– Следователь велел привести её, – сурово сказал я. – Сами доварите.
Я схватил Аню за руку и потащил в коридор. Местные жители смотрели на нас недовольно, но без удивления. Ещё бы, не зря книжку читал. Тут такие картины, наверное, каждый день.
Я вывел Аню и для надёжности покружил с ней по коридорам и лестницам, пока вдруг не понял, что она пытается выдернуть руку:
– И ты с этими сволочами спелся? – крикнула она. – Сводником теперь работаешь?
Я остановился как вкопанный, и Аня налетела на меня со спины.
– Ань, ты чего? Я запутать их хотел, вдруг следом пойдут.
– А мне сказать слабо было? Я уже начала думать, что ты правда…
Её голос задрожал, и она вдруг разрыдалась. Я понятия не имею, что делать с плачущими девушками, но догадался, что сейчас лучше не пытаться её обнять. Я тихонько отвёл её в тупичок между отростком лестницы и стеной и начал говорить – тихо, много и спокойно. Рассказывал, где появился, как попал сюда, как мне не повезло в канцелярии, как искал её по всему дому. Объяснял, что сцену с её уводом подбрил у самого Кафки, где студент женщину вообще на руках уносил, «но я тебя не утащу, слабоват, уж прости». Она слабо улыбнулась сквозь слёзы. Тогда я сказал ей главное:
– Ань, я понял, что это место влияет на наши чувства и слова. Слышал, как ты бранилась – я и сам чертыхаться начал, как завзятый разбойник. И ты, наверное, тоже почувствовала, что рядом с этими людьми ощущаешь что-то мерзкое, но мощное…
– Поубивала бы их всех и этого вашего Кафку! – огрызнулась Аня.
– Я к тому, что это неправда. Мы те же, какие были, просто книга на нас накладывает свой отпечаток. Когда вернёмся, всё пройдёт. Надо только справиться. Давай я посижу немного, на ногах не стою с голодухи, а потом попробуем ещё раз сходить в канцелярию. Мне сказали, что после обеда могут быть какие-то новости.
Не переставая всхлипывать, Аня вытащила из кармана что-то, завёрнутое в бумагу, и отдала мне. Я развернул складки – и ощутил прилив сильнейшего виноватого восторга. Как мог я радоваться, когда Книфе вторые сутки с сумасшедшей тёткой? А всё-таки я вгрызался в свежий кекс из Страны Чудес, и даже здесь, в самой глубине улья, был непростительно счастлив.
Аня умилённо наблюдала за мной, и слёзы на её щеках понемногу высыхали. Убедившись, что я всё съел и даже облизал бумагу, она нетерпеливо сказала:
– Ну, побежали!
И мы побежали.
Эти сумрачные лабиринты этажей будут мне сниться ещё много лет – вот в чём я был уверен на все сто.