Аня отпустила руку уснувшего Яшки и вышла в коридор. Там уже караулила его мама:

– Как он?

– Спит. Я утром приду.

– Давай тебя папа проводит!

– Не нужно, тут недалеко. Будьте здесь. Яшке плохо.

– Он любил бабушку больше, чем нас, – тихо сказала мама. – Сами хороши, всегда были заняты работой. А у неё в деревне он был счастлив. Только нас с ним не было.

– Ему теперь негде набраться сил.

– Мы будем рядом. Спасибо вам с Ларом за эти дни.

– Мы тоже рядом.

Аня быстро шла в полумраке улиц, сердито размазывая по щекам горячую воду. Щёки уже саднило. Глаза распухли и болели. Они с Ларом, конечно, не так сильно надеялись на выздоровление бабушки, как Яшка. Но ведь ей недавно стало лучше. Никто не ожидал, что всё случится так скоро. И что это будет так тяжело.

«Наверное, она была очень хорошим человеком. Лар и близко так не тоскует по матери. Да и я бы не сильно расстроилась, узнав что-то такое об отце. Как странно, что в мире бывают люди, с которыми больно расставаться».

Эта мысль была честной, но звучала неправильно. Мир не должен быть таким – это Аня понимала. Люди разные.

«Наверное, я просто плохая. Неправильная. Не умею любить людей», – решила она. Щёки снова обожгло, и Аня села на качели во дворе, давая себе волю.

Качели слабо подёргивались, немые рыдания били в тонкие плечи. Но понемногу и качели, и дыхание стали выравниваться. Вдох. Вверх. Вниз. Выдох. «Сейчас Яшке плохо. Нужно поспать и набраться сил, чтобы завтра быть рядом».

Аня спрыгнула с качелей и последний раз вдохнула воздух летней ночи. Лицо её было спокойным и сухим, даже красноты и припухлости в полумраке было не разглядеть. Маму пугать не придётся.

Уже засыпая, она набрала сообщение Лару: «Начинай искать. Я буду с Яшкой. Пиши». Разглядев ответное «ОК», она погасила экран и растаяла в темноте.

– Яшка, ты чего не выходишь? – Аня заглянула в комнату друга, держа кроссовки в руке.

– Я не побегу.

– Издеваешься? Я из-за твоего дурацкого плана тренировок каждую среду в дикую рань встаю, а ты мне говоришь, что не побежишь?

– Какой мне смысл теперь?

Аня отнесла кроссовки в коридор и вернулась. Яшка сидел на кровати и смотрел в пол. Она села на коврик так, что ему пришлось перевести глаза на гостью. Но взгляд проходил насквозь, ни на чём не задерживаясь. Аня взялась двумя руками за длинную безучастную ладонь:

– Яш. Неделя прошла. Тебе больнее, чем всем. Но ты ещё и самый сильный! Ты столько держался, чтобы не расстроить бабушку своими страхами и жалобами. Она ушла счастливая за тебя. Ты справился.

– Но она ушла.

– А это не нам решать. Ты сделал всё, что мог.

– Мало сделал. Я что-то упустил, чесслово. Я плохо старался! Плохой внук!

– Это не твоя песня, Яш. Это моя.

Яшка нервно пошевелился:

– Ты что, плачешь?

– Вот ещё, выдумал. Глаз зачесался.

Аня отвернулась и переждала самые тяжёлые секунды. Потом снова подняла голову к Яшке:

– А вдруг она сейчас тебя видит? Ну, мало ли. Как думаешь, ей от этого твоего мучения радостно?

– Н-не думал об этом.

– А ты подумай. Вот что бы она тебе сейчас с облачка заявила?

– Ругалась бы ужасно. Сказала бы, что навыдумывал ерунды, – слабо улыбнулся Яшка. – И ещё у неё обязательно была бы в руках мокрая тряпка от протирания райского столика. И она бы пообещала меня этой тряпкой отхлестать, если сам за голову не возьмусь. Всегда обещала – и разу не хлестнула.

– Конечно. Она же тебя любит.

– Любила.

– Любит. Пока есть ты, живёт её любовь. И очень хочет, чтобы ты был по-настоящему счастлив, чтобы жило всё, что она в тебя вложила.

Яшка спрятал лицо в ладонях и попросил:

– Подожди меня в коридоре. Я скоро.

Бежали медленно-медленно. Со скоростью пешехода. Яшка совсем не думал о маршруте, и Аня ненавязчиво подталкивала его на поворотах. Городские улочки, ещё сонные и пустые. Железная дорога с магической речью динамиков, всплывающей в потоках ветра. Тоннель под рельсами и дерево за ним.

– А помнишь, как мы Ритин ободок добывали?

– Угу.

Тропинки частного сектора. Гаражи. Поле.

– Помнишь? Мы здесь для неё букеты собирали.

– Угу.

– Только тогда колоски еле от земли поднимались. А теперь выше тебя.

– Угу, – Яшка пошёл вглубь золотой пелены.

Аня бросилась следом, боясь потерять его из виду.

И вдруг всё в мире исчезло. Ничего не было на свете, кроме шороха колосьев и тёплых стеблей вокруг. Они шли то ли пять минут, то ли пять часов, то ли целую вечность.

– Яш, – прошептала она. – Ты видишь?

Он обернулся. Посмотрел вокруг, поднял голову в синее до боли в глазах небо и опустился на землю, будто кто-то ударил его под коленки. Аня села рядом и обняла друга, баюкая его голову на плече.

– Слышишь? – говорила она. – Это трутся друг о друга колосья. Каждый колос был зёрнышком. А потом – умер, чтобы пойти дальше. Слышишь, как они шепчутся теперь, какие они сильные.

Яшка закрыл глаза и слушал.

– Видишь? – говорила она. – Это любимые бабушкины цвета, ты всегда так говорил. Золото жита и ясность неба. Она их нам оставила. Чтобы мы радовались её радостью. Чтобы жито и небо были всегда.

Яшка опустил голову ей на колени и смотрел вверх. Глаза у него слезились. Аня расчёсывала пальцами его лохматые волосы, незаметно разглаживая тяжёлую складку на лбу.

– Чувствуешь? – говорила она. – Это дышит теплом земля, это пахнет соломой ветер. Мы ещё здесь. Нам ещё нужно быть.

– Зачем?

– Не зачем, а как. Делать дело хорошо. Чтобы она была не зря. Чтобы ей понравилось, кем мы стали.

– Я постараюсь.

– Я с тобой.

Они сидели так долго, что у Ани затекли ноги, а Яшка начал дрожать в тонкой майке. Он глубоко вдохнул, встал и подал ей руку. Когда Аня поднялась, ворча, отряхиваясь от песка и разминаясь, он вдруг резко обнял её – так сильно, что стало трудно дышать. Дыхание перехватило, и Аня жалобно прошептала:

– Тише ты! Напугал!

Он немного ослабил хватку, и они стояли рядом так долго, что Аня расслабилась и обняла его в ответ. Стало тепло-тепло. Тогда Яшка шепнул в порозовевшее ушко:

– Спасибо.