Поезд отошел от вокзала. В окне проплывали великолепные альпийские ландшафты, но Александр Яковлевич обозревал окрестности рассеянно. Его терзали смешанные чувства. По зрелом размышлении все случившееся с ним за последние дни стало видеться в другом свете. Разве что встреча с бароном фон Бергом, да и то… Александру Яковлевичу решительно не нравилась поневоле принятая на себя роль пассивного участника событий. Складывалось впечатление, что все остальные знали что-то скрытое от него или, вернее, открывающееся ему по частям, разрозненным и отрывочным и потому совершено сбивающим с толку. Александр Яковлевич отвернулся от окна и посмотрел на своих спутников. Напротив сидела пожилая, никак не моложе сорока лет, женщина. Обычная мещанка со стертым незапоминающимся лицом. У двери расположился невысокий толстенький господин, почти карлик, с лукавым взглядом, – по виду мелкий коммивояжер. Вот только руки его показались Александру Яковлевичу подозрительно ухоженными. Правой рукой коммивояжер безостановочно похлопывал себя по колену, как будто пытался выстучать какой-то мотивчик. Александр Яковлевич заметил, что женщина несколько раз раздраженно взглянула на его постоянно находившуюся в движении ладонь. Впрочем, она и на Александра Яковлевича смотрела с таким же выражением. И дело было не в его недостатке. При взгляде на него приличные люди просто отводили глаза. А неприличные, наоборот, глядели не отрываясь. Наверное, этой мещанке просто не нравилось ехать в купе одной с двумя мужчинами.

– Вы в Люцерн? – спросил карлик-коммивояжер, поймав взгляд Александра Яковлевича. Этот бессмысленный вопрос был задан явно с целью завести разговор. Александр Яковлевич неохотно кивнул.

– Едете по делам? Или… – Карлик сделал приглашающую к беседе паузу.

«Этот тип, – подумал Александр Яковлевич, глядя коммивояжеру в глаза, – навязывается мне в собеседники, конечно же, только для того, чтобы скоротать дорогу. Прежде я бы и сам был не прочь поболтать с попутчиком. Но, странное дело, мое новое положение как будто отделило меня от остальных людей. И я еще не знаю, нравится мне это или нет».

Он вспомнил слова нищего о человеке, случайно попавшем к душевнобольным. Черт возьми, такое ощущение, что в последнее время его самого окружают какие-то странные люди. Интересно, кому он должен доказывать свою нормальность? Уж не этому ли коммивояжеру?

Между тем пауза затягивалась. Карлик убрал ладонь с колена, хихикнул и кивнул на стоявший у ног Александра Яковлевича саквояж:

– Да вы не подумайте! Это я просто так. Игра у меня такая. Понимаете, ездить приходится много, и, чтобы убить время, я обычно пытаюсь определить по багажу попутчика, с какой целью он едет из одного пункта в другой. Попробуйте сами, увидите – это занятно. Ну вот, например, наша соседка, – коммивояжер поклонился подозрительно глядевшей на него женщине, – сдала в багажное отделение два баула и сундук. Скорее всего, в Люцерне живут ее родственники, к которым она давно собиралась в гости, да только сейчас выбралась. А по тому, как она растерялась на перроне, можно с уверенностью сказать, что это ее первая поездка по железной дороге. Не так ли, фрау?

Женщина возмущенно пожала плечами и, не проронив ни слова, отвернулась к окну. Коммивояжер удовлетворенно хмыкнул:

– Ну вот. А вы… – карлик прищурился и щелкнул пальцами, – вы, скорее всего, студент, а в Люцерн едете ненадолго, по каким-то неожиданным, но неотложным делам. Ну что, верно угадал?

Александр Яковлевич растерялся. Неужели по его виду так легко определить затруднительные обстоятельства, в которых он находится?

– Если, разумеется, вы не бомбист, – добавил карлик и рассмеялся. – Сейчас, говорят, по всей Европе разъезжают благонадежные с виду молодые люди и возят вот в таких саквояжах бомбы. Все они будто бы являются членами какого-то тайного общества.

– Господи, – жалобно сказала женщина, – ну зачем вы меня пугаете?

Она скользнула взглядом по саквояжу Александра Яковлевича, потом по его лицу и боязливо подобрала ноги под сиденье. Александр Яковлевич растерялся еще больше. Никакой бомбы в его саквояже, разумеется, не было, но само по себе глупое подозрение вызывало неприятное желание немедленно оправдаться. Александр Яковлевич с трудом подавил в себе порыв открыть саквояж и показать попутчикам его содержимое.

– Зачем же вы так? – произнес он, стараясь подражать фон Бергу. – Это глупо, я вас тоже могу в чем-нибудь заподозрить.

– Ну вот, вы сразу и обиделись! – Карлик довольно потер ладони. – Ведь я только предположил, верно? Просто, студент, судя по акценту, иностранец, да еще путешествующий с очень подозрительным саквояжем… Конечно-конечно, какой из вас бомбист? Вполне приличный молодой человек.

Александру Яковлевичу наконец удалось взять нужный тон.

– Да вы и сами выглядите благонадежно, – уверенно сказал он, с улыбкой глядя на карлика. – Следует ли из этого, что и вас нужно подозревать?

– Конечно же, нужно! – карлик обрадовано взмахнул руками. – Ведь, посудите сами, мне, опять-таки, часто приходится путешествовать не только по Швейцарии, но и по всей Европе. И сколько раз случалось сидеть в купе напротив… ну только не обижайтесь, напротив такого, как вы, господина и думать: «А что если это тот самый бомбист и есть?» И разное, знаете, на ум приходит. Ну например, что бы я чувствовал, вези я с собой бомбу? Наверное, власть над окружающими. Ведь могу казнить, а могу и помиловать. Бомба-то вон она, захочу и… А с другой стороны – жутко. Бомба и сама по себе взорваться может. Случайно. По чужой воле. И тогда всё… Чужая воля – это, знаете, ужасно. Вот вы обращали внимание: когда сам порежешься – ну там по пальцу случайно ножом полоснешь, – то не так уж и страшно… да и не больно почти. А вот если, например, вы меня за руку схватите и ножом замахнетесь, тогда – да, тогда очень страшно. Даже если точно знать, что речь идет всего лишь о маленьком порезе на пальце.

– Да перестаньте же вы! – вдруг взвилась женщина. – Я не хочу этого слушать! Выдумали каких-то тайных бомбистов! И вообще, зачем вы все это говорите? Я ведь знаю вас, вы – фармацевт Георг Шмидт, в Люцерне у вас маленькая аптека на Хиршенграбен. Я и сама там живу. А была я в Цюрихе по делам мужа и теперь еду домой, а вовсе не в гости. И никаких двух баулов я в багаж не сдавала! Вам просто нравится изображать из себя неведомо кого, чтобы на других страху нагнать…

– Ах, да-да, все верно! – коммивояжер, оказавшийся фармацевтом, снова начал похлопывать себя по коленке. – Как же это я сразу не сообразил? Вы – фрау Вернер. Вот видите, – нисколько не смутившись, обратился он к Александру Яковлевичу, – я мог бы сейчас отречься и сказать, что никогда этой фрау не видел, и тогда бы вы стали ломать голову, пытаясь понять, кто из нас говорит правду. Потому что, согласитесь, ведь и женщины могут – уж простите великодушно, фрау Вернер, – могут оказаться сомнительными личностями. Говорят, даже среди бомбистов есть женщины… В какое время живем!

Александр Яковлевич ничего не отвечал. В этот момент поезд нырнул в туннель, и купе мгновенно погрузилось в темноту.

«Да, – подумал Александр Яковлевич, – все эти нищие, фармацевты и прочие господа видят во мне что-то такое, чего я и сам про себя не понимаю, и поэтому обращаются ко мне без церемоний. Странно, что раньше, до встречи с незнакомкой, ничего подобного со мной не происходило. Или, может быть, дело не в ней, а в фон Берге?»

Александр Яковлевич вспомнил свою жизнь в Петербурге, потом приезд в Гейдельберг, их совместное с Платоновым увлечение теорией господина Крашенинникова, поиски записок Фауста, встречу с Мордком, незнакомкой и в результате с бароном фон Бергом. Да, пожалуй, раньше он просто не обращал внимания на то, что теперь бросается в глаза. Человеку свойственна такая слепота. Взять того же фон Берга. Миссия, порученная Александру Яковлевичу этим человеком, была столь ответственна, что хотелось, чтобы барон оказался человеком высоких моральных качеств. Иначе роль самого Александра Яковлевича становилась не такой привлекательной и благородной. А может быть, даже и сомнительной…

Поезд тем временем выкатился из туннеля и, прибавив ходу, пошел вдоль берега озера, как догадался Александр Яковлевич, Люцернского. Это означало скорый конец путешествия. Карлик больше не пытался заговаривать с Александром Яковлевичем и только изредка лукаво поглядывал на него, продолжая выстукивать на коленке свой мотивчик.

Александр Яковлевич не ошибся. Не прошло и получаса, как поезд стал замедлять ход и тут же подъехал к нарядному, словно пряничному, зданию вокзала.

Выйдя на привокзальную площадь, Александр Яковлевич остановился. Проще всего было нанять извозчика, но, по словам фон Берга, гостиница «Пилатова гора» находится где-то здесь, совсем рядом с вокзалом. Александр Яковлевич огляделся. День был довольно теплым для ноября. В воздухе висела легкая дымка, через которую мягко просвечивало солнце. Слева, совсем неподалеку, парили над городом острые вершины гор. Справа, на другой стороне реки виднелся шпиль ратуши. От берега к берегу наискосок вел деревянный мост под двускатной крышей. Прибывшие вместе с Александром Яковлевичем немногочисленные пассажиры быстро разошлись по прилегающим улочкам. Площадь опустела.

«Тихий городишко, – решил Александр Яковлевич, – почти как Гейдельберг».

Вспомнив о Гейдельберге, он невольно поморщился. Оставленные медицинские штудии в университете, дальнейшая карьера врача, да и вообще вся его прошлая размеренная жизнь показалась теперь Александру Яковлевичу случайной, как пустая бумажка, брошенная за ненадобностью в урну. Предвкушение новой, еще неведомой жизни снова наполнило его уверенностью в себе, желанием опасностей и побед над ними, интриг и приключений.

– Любуетесь славным Капельбрюкке? Как-никак самый старый деревянный мост в Европе, наша достопримечательность. Четырнадцатый век.

Рядом стоял фармацевт Шмидт.

– Вы сейчас куда? Наверное, в гостиницу?

Александр Яковлевич замялся. Отчего-то ему не хотелось, чтобы этот прилипчивый фармацевт знал, где он остановится.

– Я это к тому говорю, что никуда не тороплюсь и, если не возражаете, готов проводить вас. Тем более что вы в первые в Люцерне и было бы просто невежливо оставить вас без совета и помощи.

Шмидт беззастенчиво улыбался.

– Послушайте, любезный, – не скрывая раздражения, сказал Александр Яковлевич, – я совершенно не нуждаюсь в вашей помощи.

– Ну-у, – протянул Шмидт, не меняя выражения лица, – а вам не приходило в голову, что это, может быть, я нуждаюсь в вашей помощи? Но если вы сочли меня чрезмерно навязчивым, так отчего бы не кликнуть полицейского? Вон он стоит. Полицейские в Швейцарии прекрасно знают свое дело, и стоит только позвать их на помощь… Уж поверьте, полиция не даст в обиду мирного путешественника. Ну что ж вы его не зовете?

Александр Яковлевич запаниковал, не зная, что в этом случае следует делать. Менее всего ему хотелось привлекать к себе внимание полиции. Конечно, вряд ли за эти пару дней до них успела дойти информация об убийстве в Гейдельберге, но все же…

– Пожалуйста, – ненавидя себя, пролепетал Александр Яковлевич, отступая на шаг от наглого фармацевта, – что вам от меня нужно?

– А-а, – удовлетворенно протянул Шмидт, – что и требовалось доказать. Полиции вы откровенно боитесь. Вы ведь поляк, верно? Я слышал, у поляков в крови всякие мятежи и восстания. А в саквояже у вас как раз бомба. Я ведь еще в Цюрихе выследил, как вы от полицейских шарахались.

– Да что вы, – ужаснулся Александр Яковлевич, – я не шарахался! И потом, какая бомба? Хотите, я покажу…

– Ай-ай-ай, – покачал головой Шмидт, видя, что Александр Яковлевич потянулся к застежкам саквояжа, – вот этого делать как раз и не следует. Знаю я ваши самодельные бомбы. Рванет еще ненароком. Да я ведь совсем не враг вам. Подумайте сами: в противном случае вас давно бы уже арестовали. Сообразили? Я не только не враг, я, скорее, друг. Да вот пойдемте-ка…

Шмидт подхватил растерявшегося Александра Яковлевича под руку и увлек в сторону реки. Рука у него, несмотря на размеры, была крепкой – почти как у фон Берга.

– Вот тут у нас общественный променад, тут и поговорить можно без помех. Шмидт усадил Александра Яковлевича на невысокую, выкрашенную в белый цвет скамейку и неторопливо взобрался на нее сам.

«Да что же это, – с тоской подумалось Александру Яковлевичу, – опять кто-то, не спрашивая разрешения, лезет в мою жизнь! Ну почему я все время попадаю в какие-то нелепые, ридикюльные ситуации?»

– Так вот, – значительно произнес Шмидт, – давайте-ка я вам объясню что к чему. Я хоть и обычный фармацевт, но человек обеспеченный, к тому же вдовец, поэтому свободного времени у меня достаточно. А когда у тебя есть свободное время, поневоле начинаешь задумываться обо всем на свете. Вы про Нострадамуса слышали? Занятный был французик. Кстати, мой коллега, аптекарь. Но он еще и будущее предсказывал. Я было заинтересовался. Ну, честно говоря, предсказания у него расплывчатые: как хочешь, так и понимай. Но об одном он пишет определенно – о грядущих войнах…

Фармацевт как-то неуловимо изменился, спрятал голову в плечи, решительный блеск в глазах потух.

– Не кажется ли вам, что в мировой истории хватает странных, ничем не объяснимых поступков, совершенных теми или иными историческими личностями? Например, сожжение Рима Нероном. Просто так, для потехи, взял и сжег император свою столицу. Или Герострат. Для чего ему было ему поджигать храм Артемиды? Говорят, под пыткой он сознался, что сжег его для истории – для того, чтобы имя его осталось в веках, но… чего не скажешь под пыткой? А главное, если Герострат хотел сохранить свое имя для истории, то получается, пытка-то была ни к чему; он сам должен был кричать о своем «подвиге» на каждом углу. А он сознался. Понимаете разницу? И еще: все как-то забывают, что сжег он не просто красивое здание, а именно храм, то есть жилище богини. Кстати, о богах. Был у древних иудеев такой вождь, называвший себя сыном звезды. Так вот, обратившись к Богу, он отказался от помощи, попросил только не мешать ему. И это, заметьте, случилось не в сегодняшнее безбожное время, а тогда, когда вера во Всевышнего была безусловной! К чему такая дерзость? Уверенность в своих силах? Но даже в этом случае… зачем отказываться от всесильного сообщника? Потом Сократ, принявший отраву. Как так? Мыслитель, известный человек, у него был выбор, мог в живых остаться, если бы захотел… И вдруг самоубийство. Во имя чего? Ведь бессмыслица. Разрушение ради разрушения? Или вот еще, персидский Ксеркс, могущественный царь, мудрый политик и, следовательно, трезвый человек. И вдруг этот анекдот – наказание моря за потерянные корабли! Да зачем же? Ведь должен был понимать, что над ним смеяться станут! И вот начали меня мучить эти несоответствия. Под ними скрывалась некая неясная, но глубокая истина. Если говорить о древности, то да, конечно, в каждом времени своя мораль… Тысячу лет назад по-другому относились к жизни и смерти, к вещам и людям. Но бессмысленных поступков не совершали даже самые примитивные варвары. Значит, тут скрыто что-то такое, чего мы просто не знаем. И вот однажды я понял…

Шмидт оценивающе поглядел на Александра Яковлевича, как будто решал, стоит ли ему доверять.

«Да отчего же, – подумал Александр Яковлевич, – я сижу здесь, когда в гостинице меня, может быть, уже ждет известие от фон Берга. Этот тип шантажирует меня полицией, но чего, собственно, я испугался? Что может сделать мне местная полиция? Нет, нужно решительно объяснить этому фармацевту-философу, что не на такого напал. И избавиться от него, наконец».

Но то, что Александр Яковлевич услышал в следующий момент, заставило его застыть на месте.

– Мне, как фармацевту, ничего не стоит изготовить хорошую бомбу. Скажу больше: все ваши самоделки – ерунда по сравнению с той бомбой, которую могу сделать я.

Шмидт замолчал и снова стал постукивать ладонью по коленке.

– Да, впрочем, от вас, господин бомбист, мне скрываться незачем. Я ее уже изготовил.

Взгляд фармацевта испугал Александра Яковлевича.

– Понимаете ли, какая незадача, я много лет живу в Люцерне. Сами видите, городок у нас маленький, тихий. Лет сто пятьдесят, наверное, никаких происшествий. Даже мелкие кражи – и то редкость.

Ладонь фармацевта стала двигаться еще быстрее, взгляд сделался задумчивым, как будто обращенным внутрь.

– Я давно искал человека, с которым мог бы поговорить начистоту. А тут как раз вы со своим подозрительным саквояжем… Кто, кроме вас, поймет меня? Я убежден, все ваши тайные общества только прикрываются всякими политическими целями. И хотя многие юноши вроде вас искренне верят, что их бомбы избавляют мир от тиранов и прочих негодяев, поверьте, это причина ненастоящая. Я уж говорил вам давеча в поезде о власти над чужими жизнями… Да что же это я, вы и сами должны это понимать!

Шмидт оторвал ладонь от коленки, прижал обе руки к груди и игриво подмигнул Александру Яковлевичу.

– Но я не философ, я, знаете ли, аптекарь. Я все вижу со своей колокольни. И вот, много лет оделяя страждущих опиумом и ипекакуаной, слыша жалобы больных и похвальбу здоровых, я пришел к смешному выводу. Жизнь, если на минутку представить ее себе, скажем, в виде девицы… знаете, бывают такие, – Шмидт пощелкал холеными пальцами, – такие избалованные мужским вниманием ветреницы, которые вроде бы поощряют ваши ухаживания, да что там, откровенно искушают вас! – но при этом им доставляет удовольствие мучить мужчину неопределенностью: показывать вам свои прелести, иногда даже позволить запечатлеть короткий поцелуй на холеном челе и немедленно ускользать. Держать ухажера в постоянном страхе разрыва. А разрыв этот, как вы понимаете, есть смерть!

Фармацевт внезапно оживился. Он ловко соскочил со скамейки и, переминаясь на коротких ножках, потряс кулаками.

– О, как же мы все боимся смерти! Человеческий организм – это ведь невообразимо сложный механизм, куда там нашим хваленым швейцарским часам! В нем все время что-то ломается, уж поверьте аптекарю. Кроме того, – вы заметили? – это же откровенная насмешка: устроить так, что органы, предназначенные для переживания самых возвышенных любовных чувств, также отводятся для низменных выделений! Да только ли это? И вот она, жизнь, пользуясь таким положением вещей, капризничает и требует, чтобы человек слепо повиновался всем ее прихотям, даже самым нелепым. И главное, постоянно, постоянно грязно шантажирует его! А когда измученный этими капризами человек окончательно становится ее рабом, коварно бросает его навсегда! Обычные простые люди, они что? Они покорно следуют своей судьбе. Но великие или наделенные властью – нет! Они никак не могут смириться и позволить кому-то, хоть бы и самой жизни, диктовать им условия! И Нерон, и Герострат, и Сократ, и Ксеркс, и иудей Бар-Кохба, и, может быть, еще десятки других… они шли наперекор. Они доказывали, что не любят эту пустую обманщицу! Отсюда бессмысленные, на первый взгляд, поступки. И что происходит тогда? Может быть, для вас это прозвучит неубедительно, но, поверьте: тогда жизнь, как рабыня из восточных сказок, сама начинает льнуть к ним, становится покорной и ласковой. Неправильно думать, что древние приносили жертвы, чтобы умилостивить богов. Наоборот, жертвы должны были доказать независимость от чужой воли, пусть даже это высшая воля. «Вот, видишь, я бросаю в огонь данное Тобой и, может быть, самое дорогое для меня. Забирай обратно, ибо только такой ценой я избавляюсь от бремени покорности Тебе». Так говорит тот, кто понимает, что происходит на самом деле. Но окружающая его толпа обывателей наивно надеется, что жертвоприношение смягчит гнев всемогущих. Особенно если это человеческое жертвоприношение. Помните, из Писания: Бог повелел Аврааму принести в жертву своего сына. Зачем? А именно затем, чтобы выковать из него личность. Но Авраам хитрит, он, увы, человек слабый. Он подносит Богу вместо сына овцу… Вот и всё. Что в итоге случилось с избранным народом, известно. А простые люди сбегались со всех сторон, чтобы с жадностью поглазеть на жертвоприношения! Потому что каждый ничтожный индивидуум в толпе думал: «Сейчас этого принесли в жертву, а я, смотри-ка, жив. На него пал гнев богов, а мне теперь достанется благодать! Значит, я – грязный, трусливый, похотливый и невежественный – избранник судьбы!» Гнев богов… Вы когда-нибудь видели паровую машину? Нет? Ну представьте себе: куча каких-то железяк, штырьков, циферблатов. И все это шипит, вибрирует, брызгает горячим маслом. Если по незнанию не тот рычаг сдвинуть, может и паром обжечь, а то и вовсе взорваться. Страшно? Конечно. Но делает ли это паровую машину всесильным божеством?.. М-да, – протянул фармацевт, – а вообще-то, я заметил, что чем менее объясним поступок с точки зрения здравого смысла, тем для толпы он более значителен и весом. Я думаю, бессмысленность наказания моря плетями еще больше укрепила авторитет Ксеркса в глазах его воинов, подняла их дух. В отсутствии смысла заключена великая целесообразность…

Шмидт вдруг успокоился и снова деловито уселся рядом с Александром Яковлевичем.

– Но вернемся к моей бомбе. Изготовить-то я ее изготовил. И поверьте мне, получилось превосходно. Разрушительная сила превзошла все ожидания. А вот практики в бомбометании у меня, увы, нет никакой. И вот тут-то мне нужна ваша помощь, господин бомбист.

Александр Яковлевич хотел возмутиться, объяснить наконец этому странному карлику, что никакой он не бомбист, что не имеет отношения ни к бомбам, ни к тайным обществам. Но, взглянув на Шмидта, промолчал. Все равно он ничего не докажет. Даже если предъявит содержимое саквояжа. И тут вдруг странная мысль обожгла Александра Яковлевича. Ведь он до сих пор не знает, каким образом в карман подаренного ему фон Бергом пальто попал украденный у Мордка перстень. Следовательно, и среди вещей в саквояже, который тоже принадлежал фон Бергу, вполне может оказаться что-то, чего там быть ни в коем случае не должно…

Александр Яковлевич попытался избавиться от этой нелепой мысли. Он спрашивал себя, зачем фон Бергу – а более некому – было бы нужно подкладывать ему бомбу. Но, с другой стороны, что он знает о планах и замыслах фон Берга? Ничего. Так можно ли полностью полагаться на этого человека? Фон Берг служит в Третьем отделении. Но является ли данный факт гарантией абсолютной честности фон Берга с ним, Александром Яковлевичем? Этого никто с уверенностью сказать не может. И потому в саквояже, что сейчас невинно стоит рядом на скамейке, может таиться нечто ужасное. Та же бомба, например. Александр Яковлевич покосился на саквояж и отодвинулся, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вскочить на ноги. Испуг ведь только подтвердит грязные подозрения Шмидта.

И странное дело: этот фармацевт вполне уверен, что бомба здесь, в саквояже. Более того, говорит, что самодельные бомбы иногда взрываются сами по себе. А между тем сидит рядом и совсем не боится. Он что, сумасшедший? Однако то, что он рассказывает, звучит хоть и странно, но не безумно. В то же время из университетских лекций по психиатрии Александр Яковлевич знал, что душевнобольные могут быть удивительно логичны и последовательны в своих высказываниях.

– Понимаете, – помолчав, доверительно произнес фармацевт, – я согласен с вами: сложившееся в мире положение вещей несправедливо и требует немедленных и кардинальных действий. Но мне кажется, что избранный вами путь точечных ударов ничего не может изменить. Для этого нужно событие, мощный всплеск, тогда все изменится буквально на глазах. На самом деле, это правильно – хотеть всего и сразу. Только глупая мораль запуганных обывателей робко твердит о том, что всего нужно добиваться долгим упорным трудом. Ложь! Можно и должно получать всё и сразу! Для этого нужен настоящий поступок. Но кто я такой? В моем распоряжении нет храма Артемиды, я не великий философ и не правитель, даже не древний иудей… Я всего лишь провинциальный аптекарь. Да еще и коротышка. Вот вы, – Шмидт описал рукой круг, – вы, когда бросаете свои бомбы, наверное, понимаете, что вместе с тем, кого вы взялись уничтожить, могут погибнуть и совершенно посторонние невинные люди? И что, это вас останавливает? Нет, конечно. Я тут думал: а кто нынче идет в бомбисты? Может, мрачные, жаждущие крови негодяи, прирожденные убийцы? Нет, нет и нет! Как раз наоборот, самые чистые, самые возвышенные души. Идеалисты вроде вас, уж извините. И опять-таки, дело вовсе не в неправильном мироустройстве. А знаете в чем? Да в том, что, как и в древности, как и всегда, любому живому делу обязательно нужна смертная жертва. Причем желательно невинная! Это Иисус Христос хорошо понимал!

Шмидт замолчал. Вид у него был такой удрученный, как будто сделанные им выводы испугали его самого. Александр Яковлевич с ужасом начал догадываться, что перед ним действительно человек больной – и при этом по-настоящему опасный. Если в руках этого фармацевта в самом деле имеется бомба большой разрушительной силы, то страшно себе даже вообразить, как он может ее использовать. И тут же, словно подслушав его мысли, Шмидт заявил, что совсем скоро собирается применить свою бомбу в деле. Дело в том, что не далее как шестого декабря, в день рождения Санта-Клауса, муниципалитет устраивает для детишек большой праздник на городской площади.

– Трудно себе представить лучший случай, – фармацевт увлеченно ухватил Александра Яковлевича за рукав. – Вы понимаете? Ведь обязательно кого-то не заденет взрывом, кто-то из детей опоздает на праздник; потом еще будут заболевшие, которые на площадь вовсе не придут. Они, чудом спасшиеся, навсегда запомнят этот день. Они почувствуют себя избранными. И жизнь их кардинально изменится. А я, простой аптекарь, ничем не примечательный человек, переломлю сам ход событий! Мир должен содрогнуться. А содрогнувшись, проснуться! Но вот беда, правильно бросить бомбу… этого я не умею. Могу ведь все испортить в самый ответственный момент. Тут специалист нужен.

Александр Яковлевич был потрясен. И не только ужасным планом Шмидта. Что-то опасно привлекательное и в то же время отвратительное и даже ускользающее от понимания таилось в рассуждениях фармацевта.

«Да за что же мне это? – в отчаянии подумал Александр Яковлевич. – Я даже не могу сообщить о нем полиции. Кто я? Беглый студент с темной историей за плечами. А то, что я знаю об этом Шмидте, так это ведь только с его слов. Да и вообще здесь не Россия, где носятся с иностранцами. Местная полиция скорее поверит своему гражданину, чем какому-то сомнительному чужаку. Так что же делать-то?»

Решение пришло внезапно. Александр Яковлевич встал со скамейки и положил руку на саквояж. Сердце билось так, что, кажется, вопреки всем анатомическим законам, поднималось прямо к горлу, сбивая дыхание.

– Так вы желали бы, чтобы я научил вас бомбометанию? – сдавленно произнес Александр Яковлевич. – Что ж, извольте…

В устремленном на саквояж взгляде Шмидта промелькнуло непонятное выражение – то ли страх, то ли удовлетворение. Александр Яковлевич даже не старался разобраться, что это было. Он оторвал саквояж от скамейки и на вытянутой руке – тут он не смог себя пересилить, – стал медленно поднимать его вверх.

– Э-э… – заверещал Шмидт, следя за его движениями, – погодите, что вы делаете?

– То, о чем вы просили, – не разжимая зубов, промычал Александр Яковлевич, чувствуя, что рот отчего-то заполняется царапающим нёбо сухим песком.

Подняв саквояж на уровень плеча, Александр Яковлевич неожиданно обнаружил, что, во-первых, проклятый фармацевт наблюдает за ним все-таки скорее с любопытством, нежели с испугом; а во-вторых, что пальцы, которыми он сжимал ручку саквояжа, категорически отказываются слушаться. Странные вещи творились с Александром Яковлевичем. Умом он понимал, что бомбы в его вещах нет. И бросить саквояж на землю он хочет только для того, чтобы испугать Шмидта, доказать ему, что не бомбист. Тем не менее нечто такое, что было сильнее его воли, не позволяло выпустить поклажу из рук. Он так и видел, как из саквояжа вырывается раздирающее тело в клочья яркое пламя, слышал сухой режущий звук взрыва. И никак не мог решиться.

– Ну так что же вы медлите, господин Калашевский? Решили, так бросайте к чертовой матери! – внезапно произнес знакомый голос.

Александр Яковлевич с трудом повернул ставшую будто каменной шею. Рядом стоял улыбающийся фон Берг. Александр Яковлевич расслабил руку с саквояжем и устало опустился на скамейку. Радость от появления фон Берга, который, конечно же, знал, что делать с безумным карликом Шмидтом, не смогла омрачить даже его, Александра Яковлевича, откровенная трусость. Но никакого стыда он почему-то не испытывал, а только чувствовал огромное, просто безграничное облегчение. Он не понял, в какой момент исчез со скамейки фармацевт. Отметил только, что рядом с ним, одетый в элегантный редингтон и помахивая изящность тростью, сидит фон Берг. Его острые усы иронически пошевеливались, но Александру Яковлевичу было все равно.

– Что уж вы все так близко к сердцу-то берете? – успокаивающе сказал фон Берг после небольшой паузы. – Помните, мы с вами о Гамлете беседовали? Ну-с, вот вам вариант «Мышеловки». Только на современный лад. Ну-ну, – тут же торопливо добавил он, увидев, что у Александра Яковлевича задрожали губы, – пожалуйста, не сердитесь! Вы и сами должны понимать, что дело, порученное вам, требует напряжения всех сил; что такие человеческие качества, как отвага, независимое мышление, умение делать выводы и принимать решения, совершенно необходимы для успешного завершения нашей миссии. Вот и пришлось попросить коллегу изобразить перед вами эдакого безумца, готовящегося совершить какой-нибудь немыслимый варварский акт. Или, может быть, вы нашли его взгляды разумными и привлекательными?

Фон Берг, по уже знакомой Александру Яковлевичу привычке, кольнул его острым взглядом и тут же опять улыбнулся.

– Да нет, конечно, иначе стали бы вы его взрывом пугать. Очень убедительно получилось, должен вам сказать. Нет-нет, – взмахнул тростью фон Берг, – я знаю, что вы сейчас испытываете. Поверьте, любой на вашем месте чувствовал бы себя точно так же. Но меня радует ваше умение размышлять и выстраивать, так сказать, версии. Это вы ведь очень ловко рассудили, что в вашем багаже и впрямь может оказаться бомба. Хоть и неверное соображение, но, в принципе, логичное.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем к Александру Яковлевичу вернулась способность здраво мыслить.

– Так, значит, никакого фармацевта Шмидта на самом деле не существует и все это – только проверка? – Александр Яковлевич понимал, что уже получил ответ на свой вопрос, но не мог удержаться. Им овладело эйфорическое возбуждение.

– Признаться, не имею ни малейшего представления, что именно вам наговорил мнимый Шмидт, но, судя по вашему поведению, прозвучало это весьма убедительно. Впрочем, оно и понятно: дураков в здешнем департаменте секретной полиции не держат.

– Так он не наш, не русский? – весело удивился Александр Яковлевич. – А я и не знал, что вы сотрудничаете. Так он тоже в курсе?..

– Ну-у, – протянул фон Берг, оглядывая Александра Яковлевича и тоже заражаясь его веселостью, – вы должны понимать, что сотрудничество далеко не всегда предполагает обмен информацией. Шмидт занимается своими делами и для прикрытия даже открыл аптеку. Про наше дело ему было известно только, что вас следует проверить. А зачем да почему… Это уже и неважно. Главное, вы прекрасно себя вели в предлагаемых обстоятельствах. Просто прекрасно!

Фон Берг многозначительно умолк. Высокая похвала опьянила Александра Яковлевича, вскружила голову.

– Послушайте! – вдохновенно воскликнул Александр Яковлевич, предвкушая удивление фон Берга от его проницательности. – Признайтесь, что и господин Абрахамсон из Цюриха, и нищий – тоже ваши люди. Они проверяли меня, да?

– Какой господин Абрахамсон? – Более всего фон Берг сейчас напоминал готовящееся к прыжку дикое животное. – Какой нищий?

Поняв, что ляпнул несуразное, Александр Яковлевич попытался представить все в невинном свете. Ну да, в Цюрихе ему не сиделось на вокзале, и он решил прогуляться, случайно зашел в лавочку старьевщика, некоего Абрахамсона, от которого, как выяснилось, сбежала молодая жена. А еще на улице к нему приставал забавный нищий, кажется, не совсем психически нормальный. Вот, собственно, и всё.

– Нет уж, – усы фон Берга хищно подрагивали, – вы мне сейчас все подробненько изложите. Как и почему оказались в лавке, о чем говорили, чего хотел от вас этот нищий. Ну же!

Александр Яковлевич мгновенно пал духом. От недавней эйфории не осталось и следа. Чувствуя себя провинившимся школяром, он хоть и сбивчиво, но подробнейшим образом рассказал фон Бергу обо всем случившимся с ним в Цюрихе. После некоторого колебания упомянул даже о несостоявшемся визите к девицам.

– Во-от оно как, – протянул фон Берг, совершенно игнорируя сообщение о девицах, – значит, Флейтист, говорите, появился? Ах, черти! Это значит, что времени у нас почти не осталось! – Фон Берг пружинисто вскочил на ноги. – Нам с вами следует немедленно отправляться в Петербург.