До больницы от дома ехать всего десять минут, и это маме как раз очень нравится в нашей новой квартире. Нам удалось записаться на приём всего через пару дней после случая с тарелкой, но пришлось отпроситься с утренних уроков, а это как раз были мои любимые – физкультура и искусство.

– Уже на месте! Как быстро! – нарочито бодро воскликнула мама, когда мы затормозили у главного входа.

На остановке такси стоял мужчина, который держал на руках младенца, завёрнутого в розовое одеяльце и с пушком каштановых волос на голове. Рядом с ним на костыли опиралась женщина, вся забинтованная от ступней до пояса. Я даже задалась вопросом, что с ней такое случилось.

– Можно в следующий раз дойти пешком, сэкономить на парковке, – заметил папа. – Сорок долларов всего за два часа! Да это же грабёж средь бела дня!

Мы поднялись на лифте на пятый этаж, в педиатрический глазной центр. Я очень надеялась, что доктор Ву окажется такой же доброй, как мой старый офтальмолог, доктор Джанелли. У него на столе всегда стояла банка с леденцами.

Комната ожидания была светлая, красочная, и по телевизору крутили диснеевские мультфильмы. Девочка с кудряшками и повязкой на глазу смотрела «Холодное сердце 2» и пела «Вновь за горизонт», вытянув руки в стороны. Мелодия была ужасно навязчивая, и слова песни закружились у меня в голове.

Я нервно стучала пальцами по бокам стула, пока подушечки не заболели.

– Джонс Кёрби, – наконец произнесла неулыбчивая регистратор скучающим тоном. – Доктор Ву вас ожидает.

У доктора Ву не было леденцов в банке, но она выглядела приятной и не сюсюкала со мной, как с трёхлеткой. На столе я заметила фотографии её детей и их рисунки в рамках. А на носу у неё были крутые очки в квадратной ярко-оранжевой оправе.

– Ты в пятом классе? – спросила она, закапывая мне капли, чтобы мой зрачок расширился.

– Да, в начальной школе «Оквуд».

– У меня сын тоже в пятом, в «Стонбридже». Ему нравится играть в футбол. А ты любишь спорт, Джонс?

– Да. Бег и скалолазание.

– Я тоже бегаю. Хотя не так быстро, как раньше. Сейчас из-за капель всё будет казаться мутным, хорошо?

Она достала микроскоп, точнее – офтальмоскоп, и включила. На нём был очень яркий фонарик, который должен был светить мне прямо в зрачок.

– Сейчас я проведу обследование глазного дна, – предупредила доктор Ву. – Проверю, что у тебя в глазу.

Процедура эта неприятная. Мама стиснула мне руку, и ладонь у неё была влажная. А ещё она не улыбалась и не болтала с врачом, как обычно. Холодные пальцы доктора Ву лежали на моём лбу, и она так пристально разглядывала мой правый глаз, что наши носы едва не соприкасались. Во время осмотра о личном пространстве и речи быть не может. Я старалась смотреть прямо перед собой и не моргать, а ещё думала о том, не пахнет ли у меня изо рта. Я забыла почистить зубы с утра.

Потом доктор Ву расспросила меня о том, как ухудшилось моё зрение, и напечатала какие-то заметки на компьютере.

– Хорошо, теперь сделаем МРТ.

МРТ – это магнитно-резонансная томография. То есть врачи сделают снимок моего глаза и мозга с помощью огромного магнита, радиоволн и компьютера. Августу было бы очень любопытно узнать все эти факты.

– Всё в порядке, доктор Ву? – спросил папа.

– Пока рано делать выводы. Сейчас же отправитесь на МРТ. Думаю, лучше не откладывать.

Меня сковал страх, а мама с папой переглянулись с таким видом, что стало ясно: это не просто профилактический осмотр.

Я переоделась в больничный халат и сняла кулон с сердечком, который родители подарили мне на восьмой день рождения. Это был мой счастливый талисман. С ним я победила в школьных гонках на горных велосипедах. Сердечко открывается, и внутри выгравированы моя дата рождения и слова «Будь сильной, будь храброй, будь собой». Я стиснула его в кулаке, прежде чем убрать в шкафчик, и напомнила себе оставаться смелой.

Перед МРТ медсестра вставила катетер мне в руку, и через него в вену ввели контрастный раствор. Это такая особая краска. Благодаря ей картина получается чётче. Правда, от неё давление поднимается и меня бросает в жар. И ещё возникает такое чувство, будто мне срочно надо в туалет по-маленькому.

– Какую музыку тебе включить? – спросил рентгенолог.

– Э-э… любую.

Он надел мне на голову наушники. В них играли песни из «Холодного сердца 2». Я вздохнула. Теперь долго не смогу отвязаться от этих мелодий.

Больничный стол, на котором я лежала, заехал в большую капсулу.

– Три, два, один, полетели, – прошептала я себе под нос, слушая длинные «би-и-ип», механические щелчки и электрический шум. Даже голоса Эльзы с Анной не могли заглушить звуки этой машины. Я вообразила, будто сражаюсь в космической битве, лечу на своём корабле по далёким галактикам, и это всякие обломки астероидов и прочий мусор бьют по поверхности моего видавшего виды судна.

Тут в наушниках прозвучал голос рентгенолога.

– Всё в порядке, Джонс?

– Да, – ответила я.

И долго я здесь лежала? Пять минут? Двадцать? В машине МРТ время тянется невыносимо медленно, как во время готовки, когда уже сидишь перед духовкой и ждёшь, пока брауни испекутся.

Наконец процедура закончилась и стол выехал наружу.

– Готово, – сказал рентгенолог. – Ты молодец. Совсем неподвижно лежала.

Я села, и мама крепко меня обняла, как будто я и впрямь вернулась из далёкой галактики.

– Всё позади, – сказала она.

Я понимала, что это неправда. Моя непростая миссия только начиналась.

* * *

Мама читала книжку, сидя на диване, и каждую пару минут проверяла телефон. Она вся была как на иголках после моего МРТ и ни на чём не могла сосредоточиться. Папа ей сказал, что «чайник, за которым следят, никогда не закипает». Очевидно, тогда и телефон, на который смотрят, никогда не звонит. Звонка мы всё-таки дождались, и мама сразу его приняла.

– Алло? Да, это миссис Кёрби.

Родители переглянулись с серьёзным видом.

Я выключила звук в телевизоре.

– Могу завтра вместе с ней прийти. Да, конечно. Спасибо.

Обычно результаты МРТ нам сообщали только неделю спустя. А сейчас прошло всего два дня. Мама махнула папе рукой, и они поспешили по коридору к себе в комнату.

Я на цыпочках подошла к их спальне и прислушалась. До меня долетали случайные обрывки фраз, и понять ничего не удавалось, поэтому я решила идти напролом и распахнула дверь.

– О чём говорите?

Мама вздрогнула и прижала ладонь к сердцу.

– Джонс! Извини, нам с папой надо кое-что обсудить наедине.

– Тебе звонила доктор Ву?

– Нет, её секретарь. Надо будет завтра вернуться в клинику, милая.

– Значит, новость плохая?

– Пока не ясно и нет смысла гадать.

Может, смысла и не было, но я всё равно гадала – и мои родители, конечно, тоже.

Они закрылись у себя в комнате и разговаривали ещё около часа. Я слышала, как мама плачет и без конца повторяет: «А вдруг?..», а папа ей отвечает: «Не будем забегать вперёд».

Вечером у мамы подгорел соус для спагетти, чего раньше вообще никогда не случалось, и за ужином мы молчали.

Я ушла спать пораньше и написала Августу.

Дж: Плохая новость.

Дж: Мне завтра снова к врачу, по срочной записи.

Дж: Вдруг снова рак?!

А: Надеюсь, что нет.

Дж: Я тоже.

А: Рассказать тебе шутку?

Дж: Не сейчас.

А: Ладно, тогда…

Он прислал мне картинку с двумя котятами, которые жались друг к другу, и подписью: «Обнимяушки для поддержки!»

А: Поняла? МЯУ!

Я ответила ему смайликами, одним с улыбкой и одним сонным, и отложила телефон. Правда, уснуть я потом долго не могла. Всё думала – а вдруг, а вдруг, а вдруг?..

* * *

Доктор Ву перестала стучать по клавиатуре, как только мы вошли. Сняла очки в оранжевой оправе и посмотрела прямо на меня. Я сразу поняла, что ничего хорошего можно не ждать. Душа у меня ушла в пятки.

– Джонс, – тихо сказала она, – мы нашли опухоль.

У меня дар речи пропал от страха.

– Нет, нет, нет… – хрипло повторяла мама.

– Рак не распространился на другие ткани и части тела, – продолжила врач.

– Слава богу, – пробормотал папа.

Я вдруг почувствовала себя в этом маленьком белом кабинете как в капсуле для МРТ, в замкнутом и тесном пространстве. Дыхание стало выходить рывками, и к лицу прилила кровь.

– Мне нехорошо, – пожаловалась я.

Мама передала мне бутылку воды из своей сумки, и я сделала большой глоток.

– Разумеется, есть способы лечения, – добавила доктор Ву, поворачиваясь к моим родителям.

Папа нахмурился, а мама тихонько расплакалась. Время ползло так медленно, что едва ли не стояло на месте.

Доктор Ву протянула маме коробку салфеток.

– Мы уже через всё это проходили, – сказал папа. – И думали, что от рака ничего не осталось.

– Знаю, и это особенно тяжело, – ответила доктор Ву. – Такое случается крайне редко.

Она снова посмотрела на меня, и я решилась спросить:

– Мне удалят глаз?

Если честно, я сильно испугалась. Будет непросто собраться с духом и победить болезнь уже во второй раз.

– Мы постараемся сохранить и твой глаз, и зрение, – заверила меня доктор Ву. – Я перечислю все варианты, и вы всей семьёй подумаете, какой вам больше всего подходит. Хорошо?

– Хорошо. Теперь можно идти?

Мне хотелось скорее сбежать из её тихого, чистого кабинета.

– Давай мы с твоими родителями поговорим, а ты подождёшь снаружи, – предложила доктор Ву.

Она достала из ящика стола арбузный леденец и положила мне на ладонь.

– Доктор Джанелли говорил, это твои любимые. Мы с ним часто общаемся. Он вёл лекции у меня в университете.

Я сняла плёнку с прозрачного розового шарика и сунула его в рот. Сладкий вкус арбузного ароматизатора напомнил мне о больничных коридорах и осмотрах, и внутри у меня всё сжалось.

– Мы справимся, – пообещала мне доктор Ву. – Я сделаю всё возможное, чтобы сохранить твоё зрение, но в первую очередь нам надо остановить распространение болезни.

Я вышла из кабинета и выплюнула леденец в мусорку.

* * *

Дома я поискала в интернете статьи про слепых искателей приключений. Среди них нашлись и альпинисты, и бегуны, и триатлонисты. Я прочитала про Эрика Вайхенмайера, единственного в мире слепого, покорившего все крупнейшие вершины мира. Ещё он спустился на байдарке по реке Колорадо и забрался по скользким камням на гору Эль-Капитан.

Я открыла страницу в Википедии о Хелен Келлер, родившейся в далёком 1880 году. Ей было всего девятнадцать месяцев, когда она потеряла зрение и слух из-за неведомой болезни. Хелен путешествовала по миру и обращалась к президентам, премьер-министрам, лидерам разных стран с требованием предоставить людям с ограниченными возможностями доступ к образованию. Я достала свою тетрадку и написала на весь разворот цитату Хелен Келлер:

Жизнь – это либо отчаянное приключение, либо ничто.

Слова «отчаянное приключение» я подчеркнула трижды.

Папа постучал в дверь и сразу открыл.

– У тебя всё в порядке?

Тут его взгляд упал на экран ноутбука и открытые там статьи.

– Я же смогу исследовать мир даже вслепую? – спросила я.

Папа сел за мой письменный стол и посмотрел на меня.

– Дух приключений будет жить в тебе всегда, Джонс. Ты быстрая, сильная, бесстрашная, и этого у тебя никто не отнимет. Ни рак, ни слепота.

– Но как я заберусь на Килиманджаро, если не буду ничего видеть перед собой? Я хочу всё делать сама и не просить никого о помощи.

– Ты можешь покорять вершины, посещать египетские пирамиды, ездить в Африку на сафари… И нет ничего плохого в том, чтобы полагаться на других. Всем иногда нужна поддержка. Но ты пока ни о чём не беспокойся. Мы будем сражаться за твоё зрение всей семьёй, а Кёрби просто так не сдаются.

Он крепко меня обнял – крепче обычного – и долго не отпускал.

– Выходи, как будешь готова, и обсудим варианты лечения. Не держи всё в себе, милая. Для ребёнка это очень тяжело. Да и для взрослого ничуть не легче.

– Ладно. Только сначала напишу Ави. Он переживает.

Папа ушёл, а я забралась под одеяло и лежала там, слушая раскаты далёкого грома и шум поездов. Обычно папа умел поднять мне настроение и подобрать нужные слова, но сейчас меня не покидали мрачные мысли и роились в голове подобно рассерженным пчёлам.

Может, я и смогу забраться на гору, но как буду любоваться пейзажами с её вершины?