У меня со стороны отца было две бабушки. Лишняя бабушка образовалась оттого, что дедушка всю жизнь прожил вместе с двумя женщинами, каждая из которых родила ему по сыну. Один из которых потом стал моим отцом.

Наличие более многочисленных, чем у других людей, бабушек не производило на меня никакого впечатления. Дома это просто не обсуждалось: вот так обстоят дела, и никак иначе.

Отец рассказывал, что они с братом в детстве дрались во дворе, когда кто-то шутил над моими избыточными бабушками, их мамами. Но мне не пришлось, мы жили от них отдельно.

Поначалу я даже думал, что такое положение вещей таит в себе некие выгоды – например, лишний подарок на день рождения или на Новый год. Расчет оказался ошибочным: подарок вообще всегда был один – от обеих бабушек и дедушки, и неизменно скромный.

Они не жмотничали, просто считали аскетизм добродетелью. Со взглядами были люди.

Собственно, взгляды их и стали причиной появления такой странной семьи. Что это были за взгляды, я понял не сразу.

Поначалу собственное генеалогическое древо меня не занимало вообще. Как и всех, думаю.

Потом я выстроил теорию, согласно которой дедушка был невероятный мачо, «забивший» на моральные устои своего времени и мнение окружающих и заведший себе сразу двух бабушек.

Теория была лестная, но разбивалась о реальность: более тихого, неконфликтного и безропотного человека, чем дед, было еще поискать. Ни к чему он не стремился так, как к тому, чтобы его оставили в покое наедине с любимым Пушкиным. Конкурировать с Пушкиным мог только «Тарас Бульба» на украинском, который дед знал в совершенстве и очень любил.

Он родился в селе Кагальник, на самой границе Ростовской области и Украины. Местное население почти поголовно состояло из Шевелёвых, половина которых были евреями, другая половина – нет.

По квоте для евреев поступил в Санкт-Петербурге в университет, стал преподавателем русского языка и литературы. Всю жизнь отпахал в одной и той же окраинной московской школе.

Когда наконец я всерьез занялся историей предков и задал вопрос отцу, теория дедушки-мачо умерла окончательно. Дело, как выяснилось, было в бабушках.

Они оказались подругами детства, которое провели в городе Кременце в Западной Украине, тогдашней Восточной Польше. И дружили они так преданно, что дали друг другу клятву – никогда не разлучаться.

Когда отменили черту оседлости, они покинули Кременец, отправились в Москву, поступили в университет и стали врачами. Тут им попался дед, который обеим глянулся.

Но клятву никто не отменял.

Тогда они объяснили деду ситуацию и предложили план: живем втроем, каждой по ребенку, и все.

Предполагаю, что они неделю мешали деду читать Пушкина, излагая свои матримониальные планы, и он в конце концов согласился, чтобы они отвязались. Или просто любил обеих, тоже не исключено.

На протяжении следующих сорока лет никто деда от Пушкина не отвлекал.

Да, так о взглядах.

К советской власти в целом и к Иосифу Виссарионовичу Сталину в частности бабки и дед относились так, что сейчас адепты политкорректности их живьем бы съели за отсутствие эмпатии. Ненавидели.

Любили они то, чем напитались в юности – сначала в Кременце и Кагальнике, потом в предреволюционных Москве и Питере, – свободу. Во всех ее проявлениях, включая бытовые. Чтобы все стало не так, как раньше, не так, как в черте оседлости в частности и в этой вашей империи в целом.

Более страшного обвинения, чем «Это твои предрассудки», в их семье не было.

Но вообще, конечно, бабки нашли где родиться.

В начале мая и в конце июня я всегда думаю о том, что мне рассказывал отец. Они с его мамой, моей бабушкой, двадцать второго июня сорок первого оказались в этом самом Кременце. Родственников поехали проведать, потому что можно стало: за два года до этого Западная Украина из польской превратилась в советскую территорию.

Но тут война. Они стали выбираться.

Ничего не ходит, пошли пешком. Жарко, пить хочется (отцу одиннадцать лет). В одном селе зашли в хату. Там сидят люди, одетые во все лучшее, немцев ждут. В ответ на просьбу о воде сообщили – в Москве своей жидовской пани напьется.

В следующем селе напоили и подводу дали.

Потом – эвакуация. Челябинск. Там на вокзале отец потерялся. Его выручили и вернули матери два лейтенанта-танкиста.

Семьдесят с лишним лет спустя появились люди, которые утверждают, что мы с украинцами – единый народ. И еще что армия – наша единственная опора.

Не думаю.

Я хотел бы быть единым народом с теми, кто напиться дал и подводу, но после две тысячи четырнадцатого и этого не получится, пока не отмолим. Такие, как те два лейтенанта на перроне Челябинского вокзала в сорок втором, были бы мне опорой, если бы армию в грязь не втоптали. А авторы рассказов про единый с украинцами народ и про армию, нашу опору – они один народ с теми, из-за кого в живых из родственников в Кременце не осталось ни единого человека. Один народ, одна страна, один вождь.

Численное превосходство бабушек в моей биографии уравновешивалось отсутствием одного дедушки, маминого отца.

Все, что я о нем знаю: был инженером, строил электростанцию, которая стоит напротив Кремля. Еще любил шахматные задачи и писателя Манна – настолько, что поменял фамилию на Манн. Причем не Томаса, что еще можно было бы понять, а Генриха.

В тридцать восьмом деда по лагерям не мучили, сразу расстреляли. После пятьдесят шестого сообщили, что напрасно так поступили.

Это ошибочное решение и старший сын, не вернувшийся с войны, оказали, наверное, сильное влияние на бабкин характер. Не знаю, какой она была до всего этого, но я застал ее человеком прямым и резковатым.

Бабка была педиатром. И когда я пошел в школу, то думал, что смогу на нее опираться. Какое там! Все мои попытки рассказать о том, насколько плохо я себя чувствую, неизменно заканчивались одним и тем же диагнозом: «Случай исключительно серьезный. Ешь побольше – все пройдет».

Все, что ее окружало, бабка оценивала строго с профессиональной точки зрения. Однажды она включила телевизор, чтобы посмотреть свой законный концерт классической музыки. Но телевизор сломался, причем коварным образом. Та программа, где должна быть классическая музыка, не работает, а та, где «Дневник XXV съезда КПСС», – пожалуйста.

Бабка растерялась и минуты три слушала отчет о ходе партийного строительства. Потом вынесла диагноз. «Злокачественная хуйня», – сказала она сочувственно.

До отца и матери журналистов у меня в роду не было, одни учителя и врачи.

Отец и мать, собственно, тоже этим промыслом не планировали заниматься, так жизнь сложилась.

Отец по семейной традиции выучился на преподавателя русского языка и литературы и отбарабанил пять лет по распределению в школе в Челябинске. Как я догадываюсь, единственным бенефициаром этой его поездки за Урал оказался я. Потому что бабушкам с дедушкой хватило ума при рождении назвать его Орлом. Ну, время было такое.

Но папа представил, как он заходит в класс в челябинской средней школе и говорит: «Здравствуйте дети, меня зовут Орел Владимирович…» – и пошел менять имя. Спасибо большое, мне отчество Орлович тоже как-то не очень.

Когда он вернулся в Москву, единственным местом, где его согласились взять на работу, оказался журнал с названием, от которого скулы сводило, – «Советская печать».

Но потом дело пошло веселее. Главным редактором там стал Егор Владимирович Яковлев. Крупный человек и огромный главный редактор. За год он превратил «Советскую печать» в стоящую вещь.

У меня сохранилось несколько номеров журнала «Журналист», в который переименовалась «Советская печать» в конце шестидесятых. Макет, верстка, заголовки, лиды, работа бильдов, не говоря уже о содержании, – от всего этого до сих пор есть ощущение бешеного азарта и энергии людей, которые это делали. Они не журнал выпускали, они страну меняли. К лучшему, естественно.

Недолго эта музыка играла. В шестьдесят восьмом советские танкисты увидели в своих смотровых щелях Вацлавскую площадь и Карлов мост, и сразу после этого «Журналиста» не стало. Яковлева выгнали, остальные сами ушли. В том числе и отец.

Следующие восемнадцать лет он провел в издании под названием «Наука и религия». Своим высшим достижением на этом месте отец считал справку, выданную поэту Губерману, когда тот вернулся после лагеря и ссылки в Москву, но без документа о том, что он где-то постоянно трудится, не мог там прописаться.

Дольше всех крепилась мама. Она окончила географический факультет, стала гидрологом, защитила кандидатскую. Строила Братскую ГЭС, с тех пор лучшим подарком для нее были варежки, потому что руки там поморозила. Потом плюнула и пошла работать в журнал «Знание – сила».

Не последнее в этой жизни место было по тем временам.

Папа гордился спасенным для русской литературы Губерманом, но и маме было что предъявить потомкам. В «Знание – сила» было напечатано все, что не могли опубликовать в других изданиях писатели Стругацкие. Еще люди, там работавшие, первыми начали бороться за Байкал и против поворота сибирских рек. И многое другое сделали на ниве просвещения.

Мне кажется, всю жизнь мама с отцом слегка конкурировали, доказывая друг другу, кто тут будет кого покруче. Лет тридцать у них ушло на то, чтобы утомиться от этого занятия и перейти к мирной жизни.

Но им это удалось.

Девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого, провожая отца к Белому дому, мама спросила, когда он планирует вернуться. Отец ответил, что по обстоятельствам. Не забывай, сказала мама, что первого сентября у меня день рождения, я уже всех позвала, будет неудобно, если тебя убьют.

Это было уже после того, как отец опять стал работать вместе с Егором Владимировичем Яковлевым. В газете «Московские новости». Почти двадцать лет они ждали этого – не просто возможности поработать вместе, а шанса досказать то, что не успели в «Журналисте», – и дождались. И воспользовались им так, что советская власть их скорбный труд не пережила, померла.

Глядя на то, как им в охотку работается друг с другом и какие неприятности от этого переживает советская власть, я тоже не выдержал, присоединился. А мог бы в школе преподавать согласно диплому.

Это нам показалось тогда, в августе девяносто первого, что советская власть померла окончательно. Нет, конвульсии затянулись на тридцать лет. Что с точки истории – плюнуть и растереть, а для одной человеческой жизни – много. Но летального исхода это не отменяет.

Имея в анамнезе бабушку, дедушку, меня и свою мать, кем еще, интересно, мог стать Михаил Шевелёв-младший? Которому этот текст в первую очередь и адресован. Гены все-таки пальцем не раздавишь.

Хотя, кто тут младший, а кто еще какой – вопрос уже не такой ясный, как мне казалось еще недавно.

Летом две тысячи двадцатого пошел к Мещанскому суду, где выносили приговор режиссеру Кириллу Серебренникову и другим людям, которые чем-то встали поперек реинкарнированной советской власти, и она решила их посадить. Две цели преследовал: выразить поддержку и посмотреть, насколько качественно один молодой журналист ведет прямой эфир. Там ко мне подошла девушка лет двадцати. Я вас знаю, сказала она. Я приосанился. Вы, сообщила девушка, отец Миши Шевелёва.

Тьфу.

Потом вспомнил, что говорил Егор Владимирович Яковлев про журналистскую славу, и как-то мне полегчало. Нет, говорил он, ничего скучнее вчерашнего номера и ничего интереснее прошлогодней подшивки.

Поэтому ничего страшного – если я не успею, окончательную кончину советской власти зафиксирует четвертое поколение семьи.

Я знал, как правильно надо было отвечать на вопрос советской анкеты «Проживали ли вы или ваши родственники на оккупированной территории?». И теперь знаю точный ответ, когда вот-вот начнут опять интересоваться. Спасибо деду, который Пушкина любил, а Достоевского – нет. Но уважал и меня заставлял читать.

«Вы и оккупировали» – так и напишу.

* * *

Лень, как известно, двигатель прогресса.

Когда от избытка свободного времени я завел собаку, убедился в правильности этой мысли еще раз.

У меня и раньше были собаки, но это было в другую эпоху. Дело не в государственном строе, а в реагентах для борьбы с гололедом. Раньше их в Москве не употребляли, а теперь разбрасывают щедро. И мытье собачьих лап после прогулки превратилось в ежедневную неоднократную муку.

А за городом, на дачном участке – благодать: тряпкой протер лапы, и вся забота. Я всегда догадывался, что сельский образ жизни во всех отношениях лучше городского, но аргумент с мытьем собачьих лап оказался решающим. Реализация этого решения потребовала некоторых усилий, зато окупилась сполна.

Попутно появился рассказ «Стало получше».