Впервые я доехал до Кошкина в девяносто восьмом. Зачем меня туда понесло, не знаю. Думаю, просто название понравилось.

Больше там нравиться тогда было нечему. Это сейчас в Кошкине – четыре гостиницы, семь музеев и пять ресторанов, из которых всего два плохих.

А тогда – да, очень красивый русский городишко над Волгой, два собора, точно вписанные в ландшафт, множество старых купеческих домов. Но все это окружает совершеннейшая разруха. Такая, что кажется: немцы только вчера ушли, отступая под натиском советских войск и разрушив напоследок все, до чего руки дотянулись. Какая к черту гостиница – в городе поесть-то негде, единственная стоит изба, на которой написано «Кафе», но она закрыта.

Я покрутился по этому Кошкину час, понял, что больше там делать нечего, и собрался уезжать. И вдруг увидел самодельный указатель – картонку, прикрученную к столбу, на ней надпись от руки фломастером «Музей кошки», стрелка. Ну интересно же.

Пошел по стрелке, нашел дом, в нем экспозиция – штук сто котов и кошек разных видов и оттенков, призванных символизировать городские корни. Самодеятельность, конечно, провинциальная, но симпатичная.

При экспозиции – мужик. Тоже хороший, из энтузиастов-краеведов.

Как, говорю, здорово, что есть такие музеи, как ваш. И бог с ним, что гостиницы нет и кафе закрыто, музей важнее.

Он говорит – да, совершенно верно, истоки народного возрождения – в культуре и возвращении к фольклорным корням, и вот мы сделали с этим музеем первый шаг, но мы не остановимся, вы не думайте, у нас тут такое задумано, и вообще, давайте я вас чаем напою, а то это кафе как три года назад закрылось, так с тех пор на него надежды нет.

Спасибо, говорю, большое, но мне еще часов пять пилить до Москвы, так что я поеду.

Вот да, говорит краевед, Москве тоже спасибо большое за наши надежды, очень нам помог один ваш земляк, Саша Гуревич, он журналист. Он наш город просто спас. Раньше у нас пароходы с туристами не останавливались, плыли на Кострому, а теперь благодаря Саше причаливают, и у нас на туристический бизнес большие виды, потому что трудные годы позади, у людей стали появляться деньги, и они сейчас обязательно потянутся знать и изучать свой край.

Интересно, говорю.

Вышел, звоню Гуревичу.

Дело к вечеру, и Саня уже не вполне коммуникабелен, но историю с Кошкиным вспомнил, начал ржать.

Представляешь, говорит, погнали меня в эту дыру от «Советской культуры» репортаж делать о возрождении народных промыслов. Я приехал, собрал всех, кто азбуку знает: учителей там, библиотекарш, всю шелупонь – и они мне давай втирать про то, что город гибнет, потому что работы нету и молодежь уезжает, а вот если бы у нас была пристань и пароходы с туристами причаливали, как в Костроме, то мы бы на этом поднялись. Там одна была, завуч из ПТУ местного, – ты не представляешь, я три дня не мог оттуда уехать. Звоню в редакцию, задерживаюсь, говорю, очень большой массив информации важной…

Сейчас не об этом, говорю, это ты про любую свою командировку можешь рассказать, ты про Кошкин давай.

А, да, Кошкин. Ну я в Москву вернулся, взял бланк «Советской культуры» и написал письмо в министерство речного транспорта: готовим, мол, принципиально важный материал о возрождении малых городов Нечерноземья. Согласно, естественно, решениям последнего пленума и заветам Ильича. Просим сообщить, когда будут завершены работы по сооружению пристани на вверенном вам дебаркадере города Кошкин Костромской области.

Все, говорю, правильно сделал, только с какого бодуна Костромская область стала вдруг Нечерноземьем?

А что – нет? Ну и ладно, какая разница-то. Главное – на бланке что написано? Правильно, газета «Советская культура», орган ЦК КПСС, там написано. А год, между прочим, восемьдесят девятый, в стране перестройка и гласность, и печать на наших глазах становится действенным инструментом преобразований, а не как раньше, когда суточные были три рубля с копейками.

Короче, говорю.

Короче, представь, через неделю приходит ответ из министерства: все, типа, зашибись, работы ведутся, в третьем квартале сдадим, можете сообщить читателям, что советские речники даром хлеб не едят. А что?

Ничего, говорю, молодец ты.

Года через три потом я вспомнил эту историю, когда в Кострому ехал и вдруг указатель увидел направо – «Кошкин, 56 км». Интересно же, чем там дело кончилось с этой пристанью и котами, и крюк в принципе небольшой.

Мама дорогая, что я увидел. Две гостиницы стоят, одна так просто хорошая, третья строится, кафе, бары, пабы – все для людей. Лавок каких-то полно, там дребедень, естественно, китайская, но попадается и что-то свое, и даже с каким-то вкусом сделанное. Музеев самодельных еще кучу настрогали – водки, валенок, соленого огурца, все дела. К пристани целых три парохода привалились, вся пристань в копченых лещах, по улицам бродят туристы, небогатого, конечно, разлива, зато их толпы. Бум, честное слово, просто какой-то Прованс для бедных.

Молодцы. Не упустили, значит, свой шанс, поднялись.

С тех пор я в Кошкин пару раз в год езжу обязательно. Только не летом. Либо когда пароходы еще не поплыли, либо уже после навигации. Чтобы народу мало и тихо, как до появления здесь Гуревича.

Мне в Кошкине хорошо. Приятно видеть, что люди могут, когда захотят.

Он, конечно, кривой и косой, этот Кошкин в сравнении с Венецией, скажем. Но какую-то идиотскую причастность я там испытываю, как будто это я, а не Гуревич смастерил тогда аферу с министерством речного транспорта.

Я тогда, в две тысячи, значит, первом, когда увидел плоды возрождения малых городов, позвонил ему. Твое, говорю, имя будет вписано в историю города Кошкина крупными печатными буквами. И вообще, стоя здесь, по-над Волгой, я понимаю, что кроме как на евреев в деле спасения русской провинции надеяться не на кого.

Да, говорит, я тут в Беэр-Шеве постоянно об этом думаю, жалко, обсудить не с кем. А в этом Кошкине у меня была одна училка, ты не представляешь…

Это, говорю, ты уже рассказывал. Но я с удовольствием послушаю второй раз. Когда до тебя доеду, а то этот роуминг меня разорит. О, кстати, у меня сейчас классная мысль появилась. Вот если бы найти ту училку твою, с которой ты так удачно три дня информацию собирал, что теперь целый город ей жизнью обязан, – это же роскошный сюжет можно слепить. Ей же сейчас должно быть пятьдесят с чем-то, верно?

Пятьдесят шесть, говорит, если не обманывать себя и окружающих. И чего это я буду ее искать, минут через сорок сама придет из магазина.

* * *

В какой-то момент мне надоело перечитывать Чехова, Булгакова и Грибоедова, а также путешествовать, и я решил поинтересоваться, что, собственно, происходит на моей новообретенной малой родине.

Когда-то в нашей сельской местности были очень популярны американцы. У них имелись джинсы, кока-кола и автомобили «форд». На таких людей стоило равняться.

Потом у местных жителей тоже появились джинсы, кока-кола и автомобили «форд», но популярность американцев сошла на нет. Возложенных на них надежд они не оправдали, счастье не наступило.

На смену американцам пришел новый идеал – непьющие люди. Их ставили в пример детям, фактом их существования попрекали взрослых, их примеру обещали последовать сразу после праздников.

Но проблема, как выяснилось, была та же, что с американцами. Точно так же никто непьющих в глаза не видел, хотя все знали, что они существуют.

Из-за отсутствия личного контакта и достоверной информации вновь очень много в этих рассказах оказалось фантазий, мифотворчества, неоправданной идеализации.

Помню, как в этих обстоятельствах разошлась во мнениях поселковая интеллектуальная элита. Одни говорили, что грядущее разочарование в непьющих людях грозит катастрофой, другие – что хуже уже не будет.

В результате моих изысканий выяснилось, что катастрофы с поселком за эти годы не произошло. Хуже теперь обстоят дела или лучше – вопрос открытый. Ясно, что стало сильно по-другому, а знания мои о народной жизни устарели безнадежно.

Но тут я не одинок. Подруга рассказывала, она эмигрировала еще в советские времена, живет в Штатах. Квартира в Москве осталась, там до недавнего времени жила мама. Теперь и мама переехала в Штаты, а подруга приехала квартиру продавать. Встречает соседку, которую знает лет сорок: они с мужем перебрались в Москву по лимиту еще в семьдесят девятом строить объекты для Олимпиады. Что да как? У нас внучка родилась, сообщает соседка, назвали Даниэлой. И у нас внучка, назвали Верой. Соседка всплескивает руками. Как же так можно с ребенком?! Вера! Как в деревне, честное слово.

После того как я обновил свои представления о происходящем вокруг, образовался рассказ «У нас».