Статья пишется бодро. Желание окончательно расквитаться с выставкой подстегивает сильнее, чем обещанный гонорар. Остается пара абзацев. Не больше.

По уху щелкает оповещение о новом сообщении. Сворачиваю текст.

Сердце прыгает на ребра, а затем летит вниз. В горле застревает выкрик, не давая продохнуть.

Катя Вихерева написала: «Привет».

Я сглатываю. Мой взгляд прыгает с буквы на букву. П-р-и-в-е-т.

Ошалело, дрожащими пальцами я набиваю «привет» и смотрю, как слово виснет на экране. Под ним выскакивает вопрос: «Как поживаешь?»

Поживаешь…

Этот дебил хоть понимает, чью страницу взломал?!

Тупая злость бьет по мне с такой же силой, с какой полено может шандарахнуть по голове. Забываю про испуг.

«Денег просить будешь?» – клокочу я.

«А зачем мне деньги? Я просто хотела узнать, как ты поживаешь», – всплывает ответ.

Это что, розыгрыш такой?!

«Это не смешно, придурок. Ты хоть знаешь, что Катя умерла?»

Молчание.

Я выдыхаю и устало откидываюсь на спинку стула. Закрываю глаза.

Новый щелчок.

Твою мать…

Смотрю на экран. На нем появилось новое сообщение.

«Я знаю, что мертва. Неприлично напоминать девушке про ее недостатки».

Хватаюсь за монитор. Сейчас захлопну со всей дури, чтобы слышно было треск и скрежет!

Выпрыгивает еще одно сообщение. Я успеваю прочитать.

«Ты не веришь, что это я? Просто спроси меня о том, что можем знать лишь мы вдвоем».

Рука замирает. Пуд ярости тащит ее вниз, но я держусь.

«Ну же, Женя».

Я разжимаю одеревеневшие пальцы.

Разве это возможно? Это ведь безумие. Тебя разводят, а ты ведешься, словно идиот. Сейчас кто-то насмехается над твоей нерешительностью, а ты вылупился на экран, вместо того чтобы захлопнуть его. Надо сделать это прямо сейчас, пока вера в невозможное окончательно не затуманила голову!

Но пока я подначиваю себя закрыть ноутбук, мысли успевают рвануться в далекое детство и вернуться с воспоминанием о пасмурном дне. И вместо того, чтобы ухватиться за экран, пальцы тянутся к клавиатуре.

«Что я сделал, пока мы были дежурными в восьмом классе?» – пишу я.

Тогда за окном копошилась осень. Ее слизкий бок размазывал по окнам капли дождя. Мы с Катей елозили шваброй между партами, и я сетовал на проблемы, казавшиеся тогда неразрешимыми. Катя слушала. Но ей было не понять моих тяжелых вздохов – она же круглая отличница. А разве может быть по-другому, когда твоя мать учитель?

Разговор качнулся в сторону нашей классной, Елизаветы Георгиевны. И вот все мои неокрепшие ругательства закружились вокруг нее.

За день до этого, помнится, весь класс читал стихи. Поэзия не нравилась мне уже в те времена, и рифмы я заучивал с трудом. Неудивительно, что сбивался я много, а мое неловкое, напряженное молчание сопровождалось смешками одноклассников. Пару раз с мест выкрикнули что-то обидное. Вместо того, чтобы прихлопнуть мошкарой мельтешащее по классу хихиканье, Елизавета Георгиевна молча пряталась за своим неизменным розовым платочком. Мучения окончились тройкой, над которой дома никто и не подумал смеяться.

А я ведь любил нашу классную. И она отвечала мягким, теплым взглядом. А тут такое предательство… После заваленной контрольной по математике и полнейшего непонимания химических формул стерпеть такого унижения я уже не мог. Мне стало так невыносимо горько, что захотелось плеваться. Харкнуть хотелось смачно. И лучше в лицо Елизаветы Георгиевны. Но ее в классе не было, а была бы – я бы, конечно, не смог. Я подошел к учительскому столу и открыл верхний ящик. В нем на учебниках лежал аккуратный розовый квадрат платка. Я достал его, распотрошил и жахнул прямо в сердцевину. Жирный, лоснящийся плевок гусеницей свернулся на яркой ткани. Я раздавил его и размазал по всему платку. Затем свернул и положил обратно. Катя все видела и с искрящимся восторгом взирала на меня. Ей нравились подобные выходки, ведь сама она не осмеливалась открыто совершать их.

На следующий день я с терпким ехидством наблюдал, как Елизавета Георгиевна обтирает платочком свое плотное лицо.

«Ты плюнул в платок класснухи. Но об этом знал весь класс и даже сама Елизавета Георгиевна», – моментально прилетает ответ.

Я с ужасом перевожу взгляд от одного слова к другому. Не знаю, что больше напугало меня – то, что мой собеседник знал ответ, или то, что его знали все.

«Но как про это узнали?» – строчу я.

«Я проболталась. Ты думаешь, я бы смогла о таком умолчать?»

«Ты подставила меня!»

«Это ведь потом я узнала, что у Елизаветы Георгиевны мать умерла. И рассказала сразу тебе».

Действительно, спустя неделю Катя во время урока прошептала мне, что в ночь перед чтением стихов у Елизаветы Георгиевны умерла мать. Поэтому она вела себя так отрешенно. И только поэтому не вступилась за меня. До этого я все дни гордился своим поступком, а после рассказа Кати моя гордость обернулась стыдом.

А ведь несколько лет назад я столкнулся в торговом центре с постаревшей классной. Она была так рада видеть меня…

На мониторе новое сообщение: «Спроси лучше то, что можем знать лишь мы вдвоем и больше никто».

Я чешу подбородок. Затем, ухмыляясь, пишу: «Где было наше последнее свидание?»

Сейчас ты попадешься! Все думали, что мы с Катей встречаемся, хотя на самом деле…

«Мы не встречались», – читаю я.

И правда, мы не встречались…

«Кстати, а почему?»

«Просто…» – я начинаю печатать и задумываюсь.

Вместе с Катей я учился с самых первых школьных дней, но сблизились мы лишь в летнем лагере после седьмого класса. Не помню, кто первый подошел. Не помню, кто сказал первое слово. То лето кружит в моей голове яркой каруселью. Образы мелькают так быстро, что сливаются в одно сплошное сияющее полотно. Просто мы вдруг поняли, что нам нравится проводить время вместе.

Мы искали любую возможность остаться наедине. Часто играли в бадминтон. После игры сбегали купаться. Река убаюкивала нас на песчаных ладонях. На пляже мы могли провести остаток дня. И даже посреди шумной ватаги ребятни мы могли перекидываться мячом только друг с другом под недоумевающие выкрики остальных.

После лагеря мы вернулись в город, и месяц я тосковал по легкому, льющемуся Катиному смеху. А еще скучал по ее взгляду – открытому, прямому, но с неизменной лаской. Никогда я так не ждал начала учебы.

Когда мы наконец встретились, был отсыревший, размякший день. Но в тот момент мне показалось, что я увидел Катю на берегу реки – стало так же тепло и ярко. Должно быть, мы навсегда остались на том пляже.

Я понимал, что Катя ждет от меня чего-то. Я также требовал этого от себя. Но смутные догадки пугали меня. Сквозь них мерещилась совершенно другая жизнь – не такая беззаботная и простая. Порой сердце мое, цепляясь за ее взгляд, пыталось вырваться наружу. Оно подпрыгивало, готовое обернуться словами и устремиться навстречу скребущей душу улыбке. Но я в испуге хватался за него. Мы с Катей продолжали гулять после школы, шататься по торговым центрам и ходить в кино. Но нужных слов я не произнес. Со временем наши отношения впали в спокойное русло.

На одной из квартирных посиделок я ненароком увидел Катю в чужих объятьях. В тот день я впервые напился так, что остаток вечера провел над унитазом.

«Просто я боялся», – пишу я.

«Даже после выпускного?» – спрашивает Катя.

После выпускного мы долго не виделись. Лишь изредка переписывались. Я знал, что она встречается с каким-то улыбчивым парнем, а меня устраивало одиночество. А потом появилась Таня.

Если бы не встреча выпускников – не видать мне больше Кати. Отстранившись от галдящих одноклассников, мы перекидывались словами лишь друг с другом, прямо как в детстве мячом. «Небось, уже детьми обзавелась?» – с испуганным смешком кидаю фразу. Вспыхнувшими глазами она ловит подачу, а затем швыряет обратно: «Для начала мужиком надо обзавестись». Хватаюсь за ее слова и с силой толкаю: «А прежний куда делся?» А она отбивает ухмылкой: «Сбежала».

После этого вечера мы много переписывались. Пока делились планами на будущее, упомянул: «…а еще было бы неплохо замутить с тобой». Конечно, это была шутка. Но шутка не случайная. Возмущаться Катя не стала, а лишь отметила, что замутить с ней совсем непросто. А еще напомнила про Таню.

Таня уже болела. Но тогда я еще не оставлял попыток помочь ей. Поэтому шутка осталась шуткой.

«Я не мог бросить девушку», – признаюсь я.

А потом мне написал одноклассник. В сообщении была лишь пара слов: «Катя погибла».

На пляже я остался один.

Случилось это на трассе. Байк вместе с Катей вынесло на встречку. Она неслась, как ей казалось, навстречу жизни, а ее поджидала смерть. Мажор, бывший с ней, выжил, а ее намотало на колесо фуры.

На похороны я не поехал. В гробу ее не видел. Может быть, поэтому я до сих пор не верю в смерть Кати. Ну как одно сообщение может вычеркнуть из жизни человека? До сих пор воспоминаниям я верю больше, чем словам на экране. Ведь вот та девочка на берегу реки стоит за колыхающейся занавеской памяти. Стоит ее отстранить рукой…

«Ты любил ее?» – спрашивает Катя.

«Нет», – признаюсь я.

«Тогда в чем была проблема?»

«Я не мог оставить ее одну».

«Из жалости, что ли?»

«Она болела. Я боялся уйти. Думал, это ее окончательно подкосит. Я и сейчас этого боюсь».

«Значит, из страха и жалости».

Я нависаю над экраном.

«Дело не только в этом», – отбиваюсь я.

«Слушай, я уже мертва. Меня можешь не обманывать. Ведь я никому не проболтаюсь. Как там говорится? Я – могила? Ха-ха-ха».

«Очень смешно».

«Знаешь, что самое смешное? Ты боишься за других и переживаешь за них, потому что разучился бояться и переживать за себя. Ты импотент, Женя».

«Не неси ерунды. О чем ты?»

«Ты готов страдать за других, лишь бы не страдать за себя. Тебя уже давно не пронзал страх за самого себя, и в глубине души ты жалеешь об этом. Ты согласен искупить грехи других и выстрадать за них. Согласен, чтобы тебя распяли. Ведь тогда не нужно будет думать о собственных грехах и собственных страданиях».

«Это чушь! Слушай, ты меня совсем не знаешь. Мы не общались гребаную кучу лет, а сейчас ты и вовсе гниешь под землей!»

«Ох, поверь, я знаю о тебе лучше, чем ты сам».

«Тогда какого хера ты интересуешься, как у меня дела?»

«Живые ведь тоже пишут эту фразу, чтобы просто завязать разговор».

Я вновь хватаюсь за экран, чтобы захлопнуть его, но в глаза бросается сообщение:

«А ведь ты когда-то был способен на поступки. Ведь плюнул же ты в платок классной».

Отпускаю экран и с негодованием трещу клавиатурой.

«Какой же это поступок? Я этого плевка потом стыдился».

«Только мертвые не стыдятся. Ты наплевал на приличия, чтобы выразить свой протест. Разве это не поступок?»

«Я просто поддался собственному негодованию. Какой же это протест?»

«Сейчас для протеста и этого достаточно. Кроме того, порой достаточно поддаться собственным чувствам, чтобы спасти человека».

«Ты хочешь сказать, что я повинен в твоей смерти?»

Конечно повинен! Ты же постоянно думаешь об этом! Если бы тебе хватило смелости произнести нужные слова, то Кати не было бы в тот вечер на шоссе! Она была бы цела!

«Нет, я говорю не о себе».

О ком же тогда?

Вдруг телефон начинает дребезжать.

«Ответь уже», – приходит сообщение.

Я начинаю набирать:

«Это не звонок, а…»

* * *

Будильник надрывается под самым ухом. Дергаюсь. Остатки сна сползают с меня.

Долго лежу, уставившись в потолок. Тишина вдавливает в постель.

Таня еще спит? Или ушла? Ушла насовсем…

Встаю и иду в ванную. Никто меня не приветствует. Никого и нет. Даже Пима.

Умытый, посвежевший, захожу на кухню. Пустота.

Где же все?

Крадучись, проникаю в мастерскую. Черные пятна на холсте переплелись в размытый силуэт – то ли бабочка, то ли череп.

А была ли Таня вчера ночью дома? Может быть, я приехал в пустую квартиру?

Заглядываю в спальню.

Таня, укутавшись в одеяло, свернулась на краешке огромной кровати. Пим растянулся у нее в ногах.

Осторожно сажусь рядом. Глаза кота открываются. Он вскидывает мордочку, но, как только узнает меня, вновь утыкается носом в лапки-варежки.

Спасибо, приятель, что стережешь ее сон вместо меня.

Таня спит напряженно, сосредоточенно. Губы сжаты в тонкую линию, она жмурится. Ее пальчики вцепились в край одеяла. Она словно за что-то ухватилась и боится отпустить.

Хочется хоть как-то помочь ей. Кладу ладонь на ее бедро, но она брыкается, и я убираю руку.

Возвращаюсь в гостиную и начинаю писать статью. Пока строчу, кромсаю бутерброды. Тарелка пустеет, но этого я не замечаю – весь в работе. Со строки на строку я перескакиваю удивительно быстро. Наверное, вспоминаю текст из сна.

Ближе к концу начинает казаться, что вот-вот должна написать Катя. Несколько раз сворачиваю текст и проверяю сообщения. В итоге не выдерживаю и сам забиваю ее имя в списке друзей.

Катина страница похожа на могильную плиту. Вместо эпитафии статус. Вместо надгробной фотографии – аватарка. А вместо цветов – соболезнования, написанные пользователями на стене.

Кликаю по аватарке. Теперь она занимает весь экран. Точно такой я и запомнил Катю на встрече выпускников. Улыбка как ранний рассвет. По-доброму хитрые глаза сверкают зарницей.

«Я тебя знаю больше, чем ты сам».

Воздух в груди тяжелеет и давит на грудь. Не вдохнуть и не выдохнуть.

– Женя, – рядом раздается голос. Я вздрагиваю. Напрасно, это Таня. Она стоит, облокотившись на дверной косяк. Футболка на ней едва прикрывает бедра.

– Чай будешь? – спрашивает Таня.

Какой странный вопрос. Она и правда хочет встретить утро в моей компании?

– Буду, – отвечаю я, ничего не поняв.

Слушаю, как на кухне громыхает посуда. Мысли липнут к улыбке покойницы и к стройным ногам Тани. Нет, даже не к ногам, а к тому, что выше скрыто краем футболки.

Внутри толкается невнятное желание. В спокойную водную гладь метнули камень, и теперь она топорщится волнами, шатается и беспокоится.

Возвращаюсь к статье. Потрошу слова, но не могу отыскать в них смысла.

Оставляю текст недописанным. Иду к Тане. Она склонилась над столом и мельтешит ножом.

Я кладу ладонь на ее попку. Она вздрагивает. Затем брыкается и негодующе замечает:

– Я так порезаться могу.

Отстраняюсь и сажусь на стул. Почему-то ее негодование меня смешит.

– Обычно, когда девушки зовут парней пить чай, они подразумевают кое-что другое, – усмехаюсь я.

– А ты разве вчера не напился чаем?

Весь мой задор тут же разбивается на острые осколки обиды.

– Не пил я вчера ни с кем чай, – честно выпаливаю я.

– Женя, я понимаю, что не могу тебе дать многого. Поэтому спокойно отношусь к тому, что чаем тебя угощают другие, – сухо отчеканивает Таня.

Когда разговор успел разладиться? Ведь он даже не успел начаться! А ведь было время, когда наши слова цеплялись друг за друга, словно шестеренки, и гоняли беседу по кругу, как стрелку часов по циферблату. А потом что-то нарушилось в этом механизме. Какая-то деталь отпала, потерялась. И сейчас мы можем только клокотать.

Вскакиваю и рвусь обратно в гостиную. В ярости наступаю на хвост Пима, которого не заметил в тени коридора. Кот шипит и улепетывает.

Да что же вы все?

Сажусь за статью.

Да что же вы все, а?

Что же меня больше всего бесит? Ее безразличие, ее снисходительность или ее правота?

Впервые за несколько лет хочется захныкать. Словно на хвост наступили мне.

Затыкаю конец текста несколькими малосвязанными предложениями и скидываю его на флешку.

Как же хорошо, что нужно сдать статью. Хорошо, что есть причины рваться из дома.

Перед тем как выскочить в подъезд, хочу выкрикнуть: «Попью чай и вернусь». Но сдерживаюсь и просто хлопаю дверью.

Прыгая через ступеньки, я быстро вылетаю на улицу и тут же врезаюсь в черную иномарку. Или она врезается в меня. Никак это не пойму, пока передо мной трясут красной корочкой.

– Не спешите, Евгений, – за корочкой лязгают крупные, ровные зубы, обтянутые улыбкой. – Садитесь, прокатимся.

Еще ничего не успев понять, я инстинктивно отступаю назад с желанием забиться в первую попавшуюся щель. Но дальше мешает пройти стена. Только почему она хватает меня за плечи? Я оборачиваюсь. Никакая это не стена. Надо мною возвышается здоровенный амбал. Хотя, может, за коричневой кожанкой у него действительно часть бетонного забора. Лицо у него точно бетонное – серое, бугристое и неизменное.

Амбал толкает меня в сторону открывшейся задней двери, и я проваливаюсь в нее. Выход он закупоривает собой. Тут же машина трогается с места и покидает двор.

Все произошло так быстро, что я никак не могу осознать произошедшее. Вот позади хлопает дверь, вот ноги стучат по ступенькам, вот скрипит снег, и вот я уже трясусь в машине вместе с двумя типами.

– А вы кто? – я спрашиваю с надеждой навести хоть какой-то порядок в голове.

Водитель оборачивается и вместо ответа улыбается.

– Ах да, – я вспоминаю красную корочку. – Тогда за что вы меня взяли?

– Потерпите, Евгений, – весело отзывается водитель. – Мы ответим на ваши вопросы, как только доедем.

– А ты ответишь на наши, – дополняет амбал. Каждое его слово как шлакоблок.

С переднего сиденья раздается задорный смех.

Я замолкаю. Больше не могу произнести и слова. Не из-за страха, а по причине растерянности. Я словно зашел в незнакомый переулок и топчусь на одном месте, не зная, как выбраться. Хлопаю глазами и оглядываюсь по сторонам.

Амбал отвернулся к окну. Бритая башка у него неровная. Будто под кожу ему засунули острой гальки. Водителя я не вижу, но мне кажется, тот по-прежнему улыбается.

В колонках шуршит мишура попсы. За окном скользит город. Проезжают автомобили, а по тротуарам снуют люди. Им невдомек, что человека запихали в машину и теперь провозят рядом с ними. И все это происходило бессчетное количество раз. И будет происходить дальше. А ведь если бы они все подбежали к машине и спросили: «За что вы Куликова взяли?» – разве стали бы фээсбэшники удерживать меня? Но никто даже не смотрит в нашу сторону, и мы проезжаем мимо.

Не дождется сегодня главред моей статьи. А родители дождутся меня? Конечно, дождутся. Что за глупости? Дождутся…

Машина тормозит. Перед нами открываются железные ворота. Приехали, значит. Так быстро. Обычно я радуюсь тому, что в нашем городе все близко, но не теперь.

Хрустя снегом, мы заезжаем во внутренний двор. Мотор глохнет.

– Выходим, – командует амбал и вываливается из салона. Перечить я не рискую и следую за ним.

Вокруг кирпичные стены. Щурятся узкие окна. Я с удивлением отмечаю, что решеток на них нет.

А зачем им решетки на окнах, умник? Ведь у них есть подвал.

– Евгений, пройдемте, – водитель жестом указывает на дверь.

Теперь я могу рассмотреть и его. На голове у него шапочка из черных кучерявых волос. Глаза приветливые, как у бродячей псины. Сквозь щетину пробивается пара морщин над уголками губ. От постоянной улыбки, что ли? Вот и теперь, когда он улыбнулся, словно потерянная деталь встала на свое место. Такое довольное лицо может быть только у священника или серийного убийцы. На его узких плечах висит расстегнутое светло-коричневое пальто.

За дверью непримечательный коридор. По нему доходим до лестницы и поднимаемся вверх.

– А мы разве не в подвал? – я хочу пошутить, но вопрос звучит до обидного серьезно.

– В подвале мы пытаем только анархистов и прочую сволочь, – кучерявый тоже хочет пошутить, но получается до жути серьезно.

– Если выяснится, что и ты сволочь, тогда и тебя спустим прямиком по этой лестнице, – дополняет амбал, и, к моему удивлению, на его лице трещиной проходит улыбка.

Второй этаж все такой же невыразительный. Будто ОООшка какая-то. Ага, ООО «Электрошокер к яйцам».

Передо мной открывают дверь и заталкивают внутрь кабинета. Надпись на табличке прочитать не успеваю.

Надавив на плечи, задницу мою впечатывают в стул, который вытащили на середину кабинета. Сами фээсбэшники садятся напротив. Тут же достают сигареты и прикуривают. Кучерявый тычет пачкой мне в лицо, но я отказываюсь.

У них тут что, пожарной сигнализации нет? Хотя, может, выломали. Но я ведь совсем не об этом должен думать. Совсем не об этом.

Кабинет обставлен скудно. Пара столов с компами, шкаф, сейф и портрет с президентом. Еще какие-то грамоты. Под ними блестят бутылки с коньяком. На одном столе, к своему удивлению, замечаю книгу Агаты Кристи.

Фээсбэшники дымят молча. С лица кучерявого не сходит улыбка, а его напарник рассматривает что-то за моей спиной. Один добрый, а другой злой. Извечная парочка. Хотя нет. Один веселый, а другой равнодушный. Убить может и тот и другой. Только один будет смеяться при этом, а другой зевать.

Мои пленители ждут, когда я сам заговорю. Я, конечно, не выдерживаю и спрашиваю:

– Зачем вы меня привезли сюда? Вы бы хоть представились для приличия и протокола.

Кучерявый с готовностью подается вперед.

– Меня зовут Арсений, а это – Тоха, – он кивает на напарника. – Полных имен не будет, как и не будет протокола – и то и другое мешает общаться. А привезли мы тебя сюда, как раз чтобы пообщаться. Если нам понравится общаться с тобой, то поедешь домой, а если нет… – Арсений хмурится, пытаясь подобрать слова, но затем вновь улыбается и произносит, довольный: – А если нет, то придется немного задержаться.

Меня слегка передергивает.

– О чем же вы хотите поговорить? – спрашиваю я. Понятно, конечно, что заинтересовало моих собеседников, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

– Вы не кажетесь наивным человеком, Евгений, – ухмыляется Арсений. – Разговор, конечно, пойдет о вашей недавней провокации.

– Не думал, что ваше ведомство интересуется современным искусством.

Арсений смеется, закинув голову, и толкает Тоху в плечо: «Глянь, какой весельчак нам попался». Потом он стихает, а губы его сжимаются в одну тонкую линию.

– Нет, наше ведомство интересуется экстремизмом, – произносит он, перекатывая металлические слова, невесть откуда взявшиеся в его рту.

Я сглатываю, припоминая газетные заголовки.

Арсений двигает свой стул ближе, наклоняется к моему лицу и шипит полушепотом:

– Нам нужно знать, кто еще был задействован в этой акции по подрыву авторитета государственной власти.

Что он несет? Какая акция? Подрыв авторитета государственной власти? Он серьезно?

Смотрю в глаза фээсбэшника. Они блестят, как капельки ртути.

Да, он серьезно.

А чего ты хотел? Журналисты ведь повелись, а ФСБ только повод дай пустить ток через твой член. Чертов Акуленко!

– Подождите. Никакой акции не было. Я просто высказывался по поводу выставки…

– Выставка была лишь прикрытием. Не держи нас за дураков, иначе Тоха тебе палец сломает.

Я кошусь на амбала. На его монолитном лице пара бойниц вместо глаз. Не разглядеть, что творится там в темноте.

А он ведь правда может схватить мою руку и…

Рот наполняется кислой слюной. Хочется вскочить, чтобы закричать на тупоголовых фээсбэшников или броситься вон.

А если они найдут флешку со статьей?

Успокойся. Успокойся, говорю тебе. Надо просто объяснить этим недоумкам, что они ошиблись. Ну не может ведь человек пострадать из-за простого заблуждения. Ведь так?

Я пытаюсь подобрать слова, но мысли трусливо разбегаются, словно тараканы, когда на них направляют луч света.

Я закрываю глаза и покачиваю головой.

Постой, боятся лишь виновные. Эти шакалы только и ждут, когда ты испугаешься, чтобы вцепиться в тебя клыками. Это будет для них оправданием. Так что не показывай им, как напуган.

Вновь смотрю прямо на Арсения, но теперь с кривой усмешкой. Ноги расставляю в разные стороны, а сам откидываюсь на спинку стула.

– Вы что, газет начитались? – спрашиваю я. – Короче, давайте я вам расскажу, как все было. И раз мы собрались общаться, давайте тогда уж выпьем.

Последнее я брякнул, совершенно не подумав. Но слова подкрепил кивком в сторону бутылок с коньяком.

Арсений, моргнув, отстраняется. Переглянувшись с Тохой, пожимает плечами:

– Почему бы и не выпить.

Я с удивлением смотрю, как он тянется за бутылкой. Наверное, подумал, что напоит меня и выведает все, что хочет. А может, эти мысли были просто предлогом. Я ведь видел, как дрогнул его кадык.

Разливаем терпкий желтоватый напиток в появившиеся на столе стаканы. Тут же опрокидываем их. Закусить у фээсбэшников нечем, так что просто занюхиваем рукавами. Кряхтим и сопим.

Как и бывает с мужчинами, которые вместе начинают распивать одну бутылку, нас связывает дух взаимопонимания. Мы словно прошли посвящение в тайное братство, пусть и мимолетное, способное дожить лишь до дна, но от этого не менее крепкое. Поэтому Арсений, как только протер нос, тут же признается, что сам я им неинтересен. Его контору, доверительно заявляет он, интересует мой наниматель.

– Мы знаем, что вчера ты посещал Акуленко. Много хоть бабок он тебе передал? Надеюсь, немало. Когда Родину продаешь, главное, не продешевить. Ты скажи, как он вышел на тебя и завербовал. Ты хоть знаешь, что он в тесном контакте с нашими зарубежными партнерами? То-то же. Выходит, и ты на них работаешь. Не стыдно?

Болтовня кучерявого фээсбэшника и жгучий первый глоток лишь слегка притупили испуг. Пока держал стакан, заметил, как дрожит рука. Поэтому разливаю еще, лепеча, что между первой и второй – перерыв небольшой.

Хряпаем еще раз.

К выдоху я подцепляю слова и начинаю рассказывать, как все было. Меня внимательно слушают. Когда дохожу до Дианы с пучком на голове, они даже просят описать девушку подробнее – не из профессионального интереса, а чисто из-за мужского. Я не сдерживаюсь и в полной мере описываю свое первое впечатление.

– Хороша девка, – рассудительно замечает Тоха.

А я тем временем перекидываюсь на выставку. К тому времени мы уже пропустили еще по одному стакану. Эйфория, выкурившая испуг, и опьянение, настигшее меня так рано, ударяют мне в голову, поэтому рассказываю ярко. Заносит меня мощно. Теория соскакивает на брань, а с ругательств я спрыгиваю на житейские истины.

– Я нормально отношусь к геям, – талдычу я. – Но зачем выставлять гомосексуальные отношения как некий героический акт? От этого начинаешь чувствовать себя неполноценным.

Тоха понимающе кивает.

– Так и здесь, – продолжаю я. – Пусть современные художники творят, но зачем же выставлять их работы как вызов обществу? Они давно уже суть этого общества, его тело. А так выходит, если ты критикуешь современное искусство, значит, ты консерватор.

– Ты что, хочешь взять всю вину на себя? – спрашивает молчавший до этого Арсений, разливая коньяк.

Думает, что я уже готовенький, начну сейчас языком трепать. Мало он пил с искусствоведами.

– А какая за мной вина? То, что я ненавижу современное искусство?

Во всех подробностях расписываю экспонаты, перебирая все их глупые нюансы. Слова свои я смачиваю коньяком, отчего они пышут жаром. Когда заканчиваю, Тоха со всей своей мрачной серьезностью говорит:

– Из «шмеля» бы по этой выставке въебать.

Мне хочется обнять этого здоровяка, но вместо этого мы снова пьем.

Хлопнув стаканом по столу, замечаю:

– Вот тебе, Тоха, тоже не нравится современное искусство. А ты не задумывался, что ваш президент – это самый модный современный художник?

Черт, почему у них закуски нет? В голове шумит. Да так, что я своих мыслей порой не слышу.

Арсений отставляет стакан в сторону, а Тоха, наоборот, сжимает свой в ладони.

– Чо ты сказал? – хрипит амбал. Его бойницы направлены на меня.

Я хватаюсь за штурвал в своей голове, пытаясь выправить курс посреди гуляющего моря.

– Природа современного искусства – это диктат. Художник единолично решает, что является искусством, а что нет. Автору достаточно подобрать подходящую концепцию, и этого хватает, чтобы объявить о создании произведения. Зритель полностью исключен из акта творчества. Его свели к простому потребителю. Художники больше не ориентируются в своей работе на массы. Они попросту штампуют заказы арт-дилеров. Так же и президент. Он вместе с кучкой друганов решает, какой должна быть страна. Только вместо фразы: «Я художник, я так вижу», он приговаривает: «Я президент, я так вижу».

– А ты и правда считаешь, что художник должен творить с оглядкой на зрителей? – Арсений ухмыляется. Его явно забавляет мое сравнение.

– Конечно. Иначе земля уйдет из-под его ног, он перестанет чувствовать жизнь. Его творчество будет лживым, и сам он, в конечном итоге, перестанет различать правду и ложь.

– Но ведь искусство – это чудо, сравнимое с божественным вмешательством, – Арсений скалит зубы.

Значит, ему ближе священник, чем маньяк. Хотя фанатик страшнее любого психа.

– И чуду этому не нужны оправдания, и призвано оно направлять человека, – продолжает Арсений. – Без него мы обречены бродить в потемках. Только взяв нас твердой рукой, творец может вывести нас. Чудеса лишь созерцают – в них не принимают участия. Поэтому так важна власть произведения искусства над зрителем.

– Феномен искусства в том, что оно всегда обладает властью над человеком, но при этом освобождает его. Да, конечно, работа художника силой вовлекает в себя зрителя. Но посреди красок и форм он может разглядеть частицу себя, а затем привнести в произведение нечто свое. Так мы можем соприкоснуться с творцом и стать им. Но для этого зритель должен чувствовать работу напротив себя, она должна быть ему понятна. Он не может всецело полагаться на волю автора. Вместо этого нужно вовлечь себя в творческий процесс.

Тоха, утратив всякий интерес к беседе, лезет за новой бутылкой. Скрутив ей крышку, он разливает ядреную жидкость в стаканы. Я тянусь к ближайшему – где свой, я уже не помню – и, колыхнув внутри солнцем, показываю его Арсению.

– Если тебе так нравится созерцать, то созерцай. Нам больше достанется. А мне вот больше нравится вовлекаться в процесс.

Арсений трясет кучерявой головой, хмурится, но улыбается.

Стаканы стучат об стол и тут же наполняются. Вторую бутылку со звоном брыкает третья. Глаза заволокло дымкой, а мир так и норовит выскочить из-под ног. Собутыльники мои встают, садятся, куда-то уходят и возвращаются. Пальцы их постоянно сжимают сигареты. Кумар застилает взгляд, и вот мне уже кажется, что я посреди туманного утра на реке. Дед, взявший меня с собой на рыбалку, сидит рядом. Взгляд его недвижим, как и мир вокруг. И мне от этого так хорошо и спокойно, что хочется плакать. Но нельзя. Иначе зверь в камышах учует слабость и растерзает.