Токио 2020

— Я разговаривала с соседями. — на следующий день, сообщила мама — Сегодня придут Такахаси-сан. Юто вернулся, надо нормально поздороваться.

А к семи вечера квартира пахла бульоном, грибами, соевым соусом и маминым волнением. Она дважды поправила скатерть, трижды спросила, не слишком ли я бледная, и один раз попыталась накрасить мне губы «просто чуть-чуть, чтобы не выглядела как жертва кораблекрушения».

— Мам, я не на свидание.

И хотелось бы, чтобы Юто тоже об этом догадался. После недоразумения в прошлом, и моей просьбы у подьезда, объяснять, что это мама старалась исключительно из лучших побуждений, будет бессмысленно.

— Конечно нет, — сказала она и достала красивые чашки. — Просто ужин.

Когда прозвенел звонок, моё сердце повело себя глупо. То есть сначала сделало вид, что умерло, потом передумало и начало стучать с явным превышением нормы.

На пороге стояли родители Юто с коробкой сладостей и сам Юто — в чёрном свитере, с чуть влажными после дождя волосами и лицом человека, который слишком хорошо помнил вчерашний вечер.

— Добрый вечер, Акико, — сказал он.

— Добрый, — ответила я и тут же поняла, что смотрю на его плечо, без следов туши.

Слава всем богам бытовой химии.

Ужин начался вполне мирно. Взрослые радовались встрече, обсуждали дом, цены, погоду и то, как сильно Юто изменился. Его мама смотрела на сына с гордостью, но по-японски осторожной, будто хвастаться нельзя, а очень хочется.

— В Америке он стал самостоятельнее, — сказала она.

— И выше, — добавила моя мама.

Я поперхнулась чаем, Юто опустил взгляд в тарелку, но я заметила, что он улыбается. Потом началось самое страшное: воспоминания.

— А помнишь, Акико-тян, как в детстве ты ставила спектакль и назначила Юто деревом? — с улыбкой спросила Такахаси-сан.

— Для леса требовались деревья, — ответила я.

— Причём одному из них пришлось простоять весь спектакль с поднятыми руками, — добавила мама.

— Роль была важная, — невозмутимо заметил Юто. — Я создавал атмосферу.

Я метнула в него предупреждающий взгляд. Он лишь потянулся за овощами, демонстрируя завидное отсутствие инстинкта самосохранения.

— Вы всегда были такой дружной парой, — сказала Такахаси-сан.

— Юто-кун постоянно присматривал за Акико, — подхватила мама.

Между ними повисла пауза, слишком многозначительная для обычных воспоминаний.

Я перевела взгляд с одной женщины на другую. Обе сосредоточенно раскладывали набэ по тарелкам, изображая полную невинность с таким старанием, что сомнений почти не осталось.

— Юто теперь работает в Токио? — поинтересовалась мама.

— Рядом с Сибуей, — ответила Такахаси-сан.

— Какое удачное совпадение. Акико часто бывает в тех краях.

Я прикрыла глаза. Разговор звучал невинно, но под каждой фразой уже проступал тщательно проложенный маршрут, в конце которого нас с Юто собирались оставить вдвоём.

— Мам, — предупредила я.

— Что такое?

— У тебя сейчас лицо свахи.

— Это лицо гостеприимной хозяйки.

Юто кашлянул в кулак, пряча улыбку.

После ужина родители задержались за чаем. Когда на столе появились сладости, мама протянула мне пустую тарелку.

— Акико, проводи Юто на кухню. Заодно поможешь с посудой.

— Он заблудится за три метра?

— Вот и проверишь.

Юто собрал чашки и направился следом. У раковины мы оказались почти плечом к плечу, и притворная непринуждённость сразу потеряла смысл.

— Прости, — прошептала я. — Порой они действуют сообща.

— Я успел заметить.

— Главное — сохранить здравый смысл.

— Конечно.

Его улыбка вызвала у меня подозрение.

— Что тебя забавляет?

Юто опустил чашки в раковину и склонился ближе.

— Прямо как в детстве. Ты тогда тоже клялась, что моей конфетой тебя не соблазнить, а через минуту уже разворачивала фантик.

— Я добилась её в ходе сложных переговоров.

— За которые до сих пор не выплатила компенсацию.

Из гостиной донёсся мамин голос:

— Акико, проводи Юто до лифта, когда они будут уходить!

Я вопросительно посмотрела на него.

— Ты живёшь в этом же доме.

— Значит, опасность подстерегает меня исключительно между этажами.

Смех вырвался раньше, чем я успела его сдержать.

Япония, 1852 год

Так началась её третья жизнь — в эпоху, где тревога уже прочно вошла в повседневность. Мужчины всё чаще заводили разговоры о границах, на рынках вполголоса обсуждали солдат и заморские земли, обещавшие одним надежду, другим — беду. В домах спорили громче, чем молились, а сакура цвела хрупко и осторожно, пока по дорогам всё чаще проходили сапоги.

Её вновь назвали Акико.

Первый крик вырвался из её груди, повитуха приняла ребёнка, и мидзучи уловил далёкий отклик. Оставленная им в её душе капля отозвалась слабым колебанием. Этого было достаточно: она вернулась.

Акико росла, понемногу открывая себя миру. К сакуре её тянуло с раннего детства. Сначала она ловила лепестки ладонями, а позже начала доверять дереву свои мысли.

Однажды она подняла лицо к ветвям и спросила:

— Вы падаете, потому что устали?

Лепестки медленно плыли в воздухе. Один лёг Акико на ладонь, задержался на тёплой коже и соскользнул к корням. Среди ветвей тихо рассмеялись кодама.

— Опять беседует с деревом, — прошептал один.

— Для неё молчание слишком тесно, — отозвался другой.

— А ты по-прежнему рядом, — заметил третий, обращаясь уже к Мидзучи.

Он промолчал. Духи леса давно разгадали то, чему сам он ещё боялся дать имя.

С наступлением лета Акико всё чаще приходила к старому храмовому фонтану. Прозрачная вода едва прикрывала каменное дно, даря прохладу паломникам и местным жителям. Дети плескались у бортика, взрослые бросали монеты, доверяя воде свои желания.

Акико садилась на нагретый солнцем край и погружала пальцы в прохладную гладь. Каждый раз её брови едва заметно сходились, словно память подсказывала иной источник — глубокий, безмолвный, наполненный скрытым дыханием.

Она задержала ладонь под водой. Холод обвил пальцы, проникая под кожу.

— Твоя вода находится в другом месте, — произнёс за спиной женский голос.

Акико резко обернулась.

У самого берега стояла девушка с длинными тёмными волосами. Пряди лежали безупречно гладко, будто ветер рядом с ней терял силу. Улыбка появилась на красивом лице с едва заметной задержкой, и от этой несвоевременности между лопаток пробежал озноб.

— Вы меня напугали, — произнесла Акико, стараясь сохранить спокойствие.

— Правда? — девушка чуть склонила голову. — Люди обычно боятся того, что не видят. А ты смотришь слишком внимательно.

Акико отвела взгляд к воде.

— Я просто… люблю сидеть здесь.

— Любишь воду? — мягко уточнила незнакомка.

— Да.

Девушка тихо усмехнулась.

— Нет. Тебе нравится, когда на тебя смотрят. — Акико нахмурилась.

— Здесь никого нет.

На секунду стало очень тихо, даже звук воды будто ушёл глубже.

— Ты так думаешь, — ответила девушка почти шёпотом.

Акико встретилась с ней взглядом и почувствовала укол узнавания. В этой внимательности, спокойной и почти пугающей, было что-то знакомое.

— Мы уже встречались?

Девушка улыбнулась мягче, хотя во взгляде вспыхнула насмешка.

— Тебе так кажется.

Пальцы Акико дрогнули под водой, разбивая гладь тонкой рябью. Гостья проследила за расходящимися кругами, затем перевела глаза туда, где под прозрачной поверхностью темнела смутная тень.

Уголки её губ едва заметно изменились.

— Осторожнее с желаниями, маленькая, — сказала она мягко. — Иногда они исполняются слишком точно.

Она скрылась среди деревьев, оставив после себя шелест ветвей. Акико ещё долго смотрела в ту сторону, затем коснулась воды. Из глубины навстречу её ладони поднялась новая рябь.

Осенью деревню настигли слухи о войне. Поначалу они звучали глухо, почти буднично, но вскоре дорога потянула за собой мужчин в форме, а голоса женщин звучали украдкой. Воздух налился тяжестью, словно собирал дождь, которому всё никак не удавалось пролиться.

Акико к тому времени уже вошла в возраст, когда детство остаётся лишь привычкой близких. Она вела хозяйство вместе со взрослыми, ходила за водой и подолгу стояла у ворот, провожая взглядом тех, кто уходил по дороге за деревню.

Однажды эта дорога словно подалась ей навстречу. Нога зацепилась за камень, колени ударились о сухую землю, и в тот же миг ледяные пальцы сомкнулись на её запястье, смягчая падение.

Акико резко обернулась. Ветер шевелил траву у обочины, вдали гасли шаги, а дорога лежала перед ней пустая.

Той же ночью над рекой поднялся ветер. Он прошёл по воде тонкой дрожью, качнул ветви ивы, и на плоском камне посреди течения возник тэнгу.

Высокий, неподвижный, он темнел над серебристой рябью. Его лицо казалось высеченным из горной породы, а взгляд хранил холодную глубину бездонного неба. Тэнгу смотрел к берегу так, будто давно почувствовал чужое присутствие.

— Ты ушел слишком далеко от своего русла, — произнёс он.

У берега прошла едва заметная рябь, и из глубины проступил тёмный силуэт.

Мидзучи остановился под самой границей света, там, где прозрачная вода переходила в сумрак. Выше он подняться не решался, словно право показаться следовало ещё заслужить.

Тэнгу усмехнулся с ленивой лёгкостью.

— Тебе кажется, будто ты лишь наблюдаешь за ней. На деле с каждым днём твоя связь становится крепче.

Молчание сгустилось над рекой, и тихий плеск течения вдруг обрёл особую ясность.

— Человеческая жизнь коротка, — произнёс тэнгу, поворачивая голову к тёмной глади. — Сколько раз ты готов пережить её конец?

Поверхность застыла. Этого оказалось достаточно.

Тэнгу задержал взгляд на глубине, затем едва заметно кивнул, словно получил подтверждение давно сделанному выводу.

— Тогда ты никогда не станешьрю. — проговорил он спокойно.

Ветер рванулся над берегом. Лёгкая тень скользнула с камня и растворилась в воздухе. Река вновь затихла, храня в глубине слова, после которых всё стало иным.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом