Япония 1909 год

Мы поженились без суеты, чем успели возмутить многих. Большого дома, белых шёлков и толпы гостей не было. Нашему браку радовались немногие, остальные видели в нём позор. Среди слуг шептались: молодой господин сошёл с ума, его околдовали или после той истории у реки он так и остался странным.

Мне было всё равно.

На мне было простое кимоно. Мама помогала укладывать волосы, поправляла пряди и шпильки, а несколько раз отворачивалась, чтобы вытереть глаза.

Отец сказал Хару одну фразу:

— Если выбрал — не смей однажды пожалеть.

Хару поклонился с такой серьёзностью, что слова отца приняли вес клятвы.

— Не посмею.

Мы поселились в маленьком доме неподалёку от лавки. Несколько комнат, тонкие стены, скрипучий пол. Во время дождя капли барабанили по крыше с такой настойчивостью, что казалось, ещё немного — и им придётся открывать дверь.

Я ждала, что в новом доме мне станет страшно. Страха не было. Здесь впервые никто не решал за меня, имею ли я право остаться.

Хару учился быть мужем с тем же сосредоточенным выражением лица, с каким когда-то осваивал жизнь мальчика. За рис он неизменно платил больше положенного, а с рынка возвращался мрачнее обычного: торговки быстро распознали в нём покупателя, которого легко обсчитать.

— Они улыбаются, пока считают деньги, — сообщил он однажды, раскладывая покупки на столе. — Это нечестный обычай.

Я расхохоталась и чуть не уронила миску.

— Добро пожаловать в человеческую жизнь.

Хару посмотрел на меня с притворным упрёком.

— Ты должна была предупредить раньше.

— О чём именно?

— Что рис коварнее смерти.

Иногда я чинила ему воротник. Он читал мне вслух новые книги, пока я штопала носки. Мы вместе разбирали каталоги для лавки или сидели рядом под стук дождя, каждый занятый своим.

Постепенно счастье перестало требовать от меня чудес. Ему хватало мокрого зонта у двери, голоса Хару из соседней комнаты: «Акико, где ты спрятала счета?» Хватало того, как долго он выбирал бумагу, обращаясь с каждым листом как с драгоценностью, и чашки чая возле моей руки, поставленной туда раньше моей просьбы.

Однажды ночью я проснулась и долго смотрела на спящего Хару. В темноте с его лица исчезало всё, что напоминало о молодом господине и существе, прожившем дольше человеческой жизни. Оставался мальчишеский профиль.

Я испугалась собственного счастья.

Когда я сказала, что у нас будет ребёнок, Хару долго не отвечал.

Он сидел напротив меня за низким столиком, отгородившись от моих слов мыслями, куда я не могла за ним последовать. От сквозняка колебалось пламя лампы. Чай остывал. За стеной рассмеялись, хлопнула дверь, и больше никто не мешал нам слышать друг друга.

Я смотрела на его руки. Обычно волнение никак на них не влияло — Хару умел держать себя под контролем. Теперь большой палец размеренно тёр костяшку другой руки. Он повторял движение, пока кожа не покраснела.

Каждая следующая секунда без ответа давалась мне тяжелее предыдущей.

Я и сама боялась. Собственное тело уже вело себя непривычно: грудь стала чувствительнее, от запаха утреннего риса тошнило, а под сердцем росла пока невидимая тайна, уже успевшая изменить мою жизнь.

Мне хотелось услышать его радость раньше, чем страх начнёт говорить за нас обоих. Хотелось увидеть улыбку, почувствовать его прикосновение, получить хотя бы несколько слов.

— Это так плохо? — спросила я.

Хару вскинул голову.

— Нет.

Ответ вышел резким.

По его лицу я увидела другое: он был напуган.

— Тогда почему ты молчишь?

Хару набрал воздуха, однако с ответом медлил. Потом поднялся, обошёл стол и опустился передо мной на колени.

— Я думаю.

— О чём?

Он протянул руки и остановил их в нескольких сун от моего тела, ожидая разрешения.

Я кивнула.

Хару положил ладони мне на живот — ещё плоский, привычный, мой. Его прохладные пальцы чувствовались даже через тонкую ткань. По коже прошла дрожь. Он сразу начал убирать руки, но я накрыла их своими.

— Не надо. Останься.

Хару медленно выдохнул и опустил плечи. Наклонился ниже, остановившись возле самого живота, и долго смотрел туда, где пока невозможно было ничего увидеть.

По его лицу проходила целая будущая жизнь нашего ребёнка: первый плач, маленькие пальцы, сонное дыхание у груди, шаги по коридору, смех, боль, судьба.

— Я никогда ничего не умел удерживать, — произнёс он наконец.

Голос стал ниже.

— Воду — да. Дождь. Туман. Течение. С жизнью всё иначе.

Сейчас его слова звучали для меня странно.

Большой палец Хару едва сдвинулся под моей ладонью.

— А теперь мне дали сразу двоих.

Я провела пальцами по его волосам. У корней они оставались мягкими и влажными; даже человеческое тело не избавило Хару от этой вечной близости с дождём.

Он закрыл глаза под моей рукой.

Его пугал ребёнок лишь потому, что ребёнка можно потерять. Меня — тоже. И тогда руки, которыми Хару столько лет умел управлять водой, останутся пустыми.

— Не двоих, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

Я улыбнулась и переплела наши пальцы поверх живота.

— Нас всегда было больше, чем двое.

Хару задержал дыхание, затем наклонился и коснулся лбом моего живота с осторожностью молитвы, обращённой к тому, кто ещё только собирался прийти в этот мир.

Сквозь ткань чувствовалось его неровное дыхание.

— Тогда я научусь, — прошептал он.

— Чему?

Хару закрыл глаза.

— Удерживать не силой. Руками. Голосом. Домом. Всем, что у меня есть.

Я собиралась сказать, что этого достаточно, но Хару повернул голову и медленно поцеловал мою ладонь. Глаза защипало.

— Только останьтесь, — сказал он.

Просьба была обращена дальше меня — туда, где никто из нас не распоряжался будущим.

Мне показалось, сейчас он заговорит о давнем, о том, для чего человеческих слов всегда не хватало.

Хару лишь прижался лбом к моей ладони и выдохнул.

— Тогда я хотя бы попробую.

* * *

Лето 1910 года выдалось тяжёлым. В Йокогаме влажный воздух всегда приносил запах моря, но в тот год море чувствовалось повсюду.

Дожди затянулись. Реки поднимались. На улицах всё чаще говорили о разливах, затопленных дорогах, воде, подобравшейся к домам. Новости переходили от одного человека к другому, и с каждым пересказом тревоги становилось больше.

Хару говорил всё меньше. Он прислушивался к воде с тем вниманием, с каким другие ловили слухи о войне.

Однажды ночью я проснулась и увидела его у открытого окна. Дождь падал ровными струями, ветра не было. Хару сидел с прямой спиной и смотрел наружу, не отрываясь.

— Хару, — позвала я.

Он обернулся.

— Всё хорошо, — ответил он сразу.

— Значит, всё плохо.

Хару подошёл, сел рядом и взял меня за руку. Его ладонь была холоднее обычного.

— Вода поднимается.

— Мы уедем?

— Если придётся.

— Вы говорите так, словно можете спросить у неё разрешения.

По его лицу прошла знакомая печаль — та, что всегда появлялась, когда речь заходила о воде.

— Иногда мне кажется, — сказал он, — она помнит меня лучше, чем люди.

Спросить, что он имеет в виду, я не успела. В ту же ночь начались боли. Сперва слабые, затем всё сильнее. Дождь продолжал идти.

К утру улицы превратились в мутные каналы. Наш маленький дом неподалёку от лавки стоял там, где обычно грохотали портовые телеги и перекрикивались торговцы. Теперь все привычные звуки терялись в шуме воды.

Лавку пришлось закрыть. Нашу книжно-бумажную лавку в Йокогаме, которую Хару упрямо построил из расчётов, ссор, долгов и невозможной веры в собственный дом. Соседи перекрикивались из дверей. Одни переносили вещи на верхние полки, другие молились, третьи ругались. Каждый занимал руки хоть чем-нибудь, пока вода продолжала прибывать.

Хару помог мне подняться.

— Мы едем к повитухе.

Она жила дальше по улице, возле старого канала. Вода там уже добралась до нижних ступеней домов.

— По такой воде?

— Да.

Я посмотрела на Хару и увидела его страх. Он следил за каждым моим движением, держался рядом, проверял дорогу перед каждым шагом.

Дальше всё смешалось: чужие руки, крики, горячая боль, тяжёлое дыхание, мокрые половицы, вёдра, полотенца, женские голоса. Надо терпеть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

За окном бушевала вода. Боль накатывала такими же волнами.

Хару не полагалось всё время находиться в комнате, поэтому его выводили. Через некоторое время он возвращался. Потом снова уходил и опять появлялся возле меня. Лицо у него побелело до цвета бумаги перед первым прикосновением чернил.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

Я рассмеялась от боли, усталости и любви, потому что другого выхода для всего этого сразу не нашлось.

— Не говорите так, — прошептала я. — Это моя фраза.

Хару опустился рядом и взял меня за руку.

Под половицами словно прошло течение. Вода в кувшине пошла мелкой рябью. Мокрые тряпки заметно похолодели. Лампа качнулась при закрытых окнах. Женщины переглянулись и продолжили заниматься своим делом.

Пальцы Хару сильнее обхватили мою ладонь.

— Не уходи, — прошептал он.

Я смотрела на него сквозь боль, пот, слёзы и свет лампы. Этот взгляд я уже знала.

Он принадлежал воспоминанию, до которого я никак не могла добраться.

— Хару, — выдохнула я. — Вы… опять…

Хару вздрогнул. По воде в тазу разбежались круги, и повитуха испуганно обернулась.

— Господин…

Он её не услышал. Его глаза потемнели.

И память наконец соединила всё, что годами приходило ко мне отдельными обрывками. Хару всегда приходил из воды. Сны, пруд, необъяснимое чувство чужого ожидания, начавшегося задолго до моего рождения, теперь вели к одному человеку.

— Это вы, — прошептала я.

Его губы дрогнули.

— Да.

Одно слово принесло с собой столько прожитых лет, что я перестала бояться. Даже боль ненадолго ослабила хватку.

Рядом закричал ребёнок — наш ребёнок, тонко и сердито.

Я улыбнулась. Хотела попросить, чтобы мне его показали. Хотела сказать Хару красивые слова, достойные всех прожитых жизней, долгого ожидания, дождей, книг, пиджаков, его бесконечных «не надо» и моих маленьких глупых обид.

Но силы уходили.

Хару держал мою руку обеими ладонями. Вода в комнате отзывалась на каждое его движение.

— Не смей, — хрипло сказал он. — Не смей сейчас.

Я покачала головой.

— У нас получилось, — прошептала я. — Слышите? У нас…

Он склонился ко мне, и его дыхание коснулось моего лица.

В этой жизни он не сможет последовать за мной сразу.

У нас оставался ребёнок. Кусочек весны. Кусочек нашего счастья, которому понадобится отец.

Я с трудом подняла руку и коснулась его щеки.

— Останьтесь, — сказала я. — На этот раз… останьтесь.

Хару крепко зажмурился.

— Акико…

— Для него, — прошептала я. — Или для неё… не знаю… но останьтесь.

Совсем рядом снова заплакал наш ребёнок.

Я улыбнулась, услышав его.

Потом посмотрела на Хару.

Последним в этой жизни я увидела его лицо — отчаяние и любовь, с которыми он смотрел на меня. Смерть больше не казалась концом. За ней оставалась ещё одна дверь, и когда-нибудь Хару снова должен был меня найти.

Потом остались дождь и свет и чувство, что меня снова берут на руки, чтобы однажды вернуть.

#историческаяромантика #романтическоефэнтези #книжнобумажнаялавка #маленькийдом #рождение ребёнка #дождь #наводнение #повитуха