Название города — Гимлеон — выбрано неслучайно. В скандинавской мифологии Гимле — небесный чертог, который устоит, когда рухнет небо и мир обратится в прах. Пристанище душ добрых и праведных.

Удивляюсь, как наш дорогой глава города — человек, когда-то спроектировавший эти стены, — не назвал этот рай в собственную честь. Наверное, древние легенды звучали солиднее.

Что ж, похоже, древняя сказка обрела свою земную форму. Земной рай с привкусом гнили.

В этом оазисе безопасности пресыщенные отпрыски нашли способ развеять скуку. Почувствовать себя венцом творения, царями горы в угасающем мире, возвышаясь над остатками не-человечества.

Поле для игры в гольф — это не невинная забава для праздных богачей, неспешно прогуливающихся с клюшками по ухоженному полю. Нет. Это дьявольски искусно спроектированный ландшафт, где тела некроформов, зафиксированные клетками, интегрированы в искусственное поле. На поверхности лишь головы, изуродованные лица, застывшие в гримасе вечного голода.

Цель игры проста: сделав как можно меньше ударов, загнать мяч в глотку некроформа.

На трибуну тяжело поднимается генерал Ремарк — отчим Эммы. Тёмная рубашка лишь подчёркивает его выпирающий живот. Шея почти исчезла в складках отвисшего подбородка. Он получил свое положение приближенного к Совету либо благодаря умению пресмыкаться, либо благодаря извращённой фантазии, породившей эту игру. А может, и тому, и другому…

Бойцы из базы Вестур выстроились с автоматами в руках по периметру поля, держа оружие наведённым на ряды зарытых тварей — кто-то же должен оберегать игроков от непредвиденных обстоятельств.

— Чему ухмыляешься, Астрид? — вырывает меня из раздумий ледяной голос Крейга.

Отрываю взгляд от некроформа и смотрю в бездушные глаза-ониксы Крейга, скольжу взглядом по безупречным чертам его лица. Кремовые льняные брюки и поло — воплощенная небрежная элегантность. Готов к игре.

— Вспомнила старую шутку. Говорят, чем больше власти у человека, тем хуже у него чувство юмора.

Крейг хмыкает, проходит в комнату ожидания и вальяжно опускается в кресло. Скоро должны подойти и остальные.

— Твой острый язык однажды тебя погубит.

Медленно подношу к губам бокал, в котором плавает экзотический цветок, делаю неспешный глоток. Сладость растекается по языку. Снова перевожу взгляд на поле и небрежно пожимаю плечами:

— Ты спросил. Я ответила. Разве не так это работает?

— Гимлеон не терпит честности. С волками жить — по-волчьи выть. Старая, но верная русская поговорка.

Уголок губ трогает едва заметная усмешка, но я не удостаиваю Крейга своим вниманием. Знал бы он, какой волчий вой рвется из моей души. Снова наблюдаю за генералом Ремарком. Он с трудом втискивается в бархатное кресло, его довольный взгляд скользит по полю. Творец гордится своим детищем.

— Не стоит выбиваться из стаи, Астрид. Это может плохо кончиться, — добавляет Крейг.

Поворачиваю голову. Вскидываю бровь, отзеркаливая его надменность. Залпом допиваю остатки приторного коктейля. Опустевший бокал бесшумно исчезает из моих пальцев, подхваченный расторопным официантом.

— Из твоей стаи, Крейг? — усмехаюсь. — Из стаи тех, чьё главное достижение в жизни — тусоваться на вечеринках и забивать мячи в чужие глотки? Извини, но мне скучно в этом зоопарке.

Крейг несколько секунд всматривается в моё лицо, а затем не сдерживает издевательского смешка.

— Господи… Так вот откуда дует ветер твоих перемен. Не будь такой наивной и не влюбляйся в своих новых друзей-солдафонов. В военную службу не всегда идут высоконравственные личности. И, уж прости, я слишком ценю свою жизнь, чтобы оказаться за Стеной.

— Разумная позиция, — спокойно киваю. — Не всем же быть полезными за пределами лужайки для гольфа.

Крейг подается вперед, сужая глаза.

— Нет, детка. Разумная позиция — это терпеливо ждать вакцину. Кстати, ты не хочешь поинтересоваться у своего папочки, как продвигаются дела?

В груди взрывается вулкан. Ярость обжигает изнутри.

— Не смей говорить о моём отце в таком тоне, Крейг, — шиплю, делая шаг вперёд.

— Да плевать мне на твоего гениального папочку. Пусть живёт вечно, если это поможет нам всем! — с циничной бравадой Крейг поднимает стакан с водой в издевательском тосте и одним глотком осушает его, не отводя от меня взгляда. — Только прошу: не увлекайся игрой в солдатики. А то, чего доброго, возомнишь себя новой Жанной Д’Арк! А мы все прекрасно помним, чем она закончила.

Усмешка играет на его губах. Стискиваю зубы до хруста в челюстях.

— О чём тут шепчетесь? — вдруг слышу приторный голос за спиной.

Оборачиваюсь. Сиенна грациозно порхает ко мне. Легкое шифоновое платье цвета морской волны струится по её фигуре, идеально оттеняя глубину её глаз. На запястье сверкает множество переплетенных тонких браслетов.

Сиенна наклоняется ко мне, оставляет невесомое касание губ на моей щеке.

— Мы тут рассуждали про преимущества и недостатки стайного образа жизни, — как бы между прочим бросает Крейг. — Астрид полагает, что у одиночек есть неоспоримые плюсы.

Он сверлит меня взглядом, полным нескрываемой неприязни.

— Вот как? И какие же это плюсы? — спрашивает Сиенна, отстраняясь от меня.

В её голосе звучит напускное любопытство, но в глазах — холодный блеск хищницы. Выдерживаю их испытующие взгляды и отчётливо произношу:

— Иногда одиночка может повести за собой целую стаю… в новый мир.

Сиенна издает короткий нервный смешок и тут же переводит взгляд на Крейга. Его лицо непроницаемо, но я замечаю, как играют желваки.

Воздух густеет, становится почти осязаемым. Понимаю, что, произнося это, ступила на опасно тонкий лёд. Крейг прав. В этом городе честность — непозволительная роскошь, и цена за нее слишком высока.

— Всем привет!

В комнате появляются братья Портманы. Приветственно махнув нам, они шумно направляются к дивану. Незаметно перевожу дыхание. Напряжение в помещении чуть спадает.

Крис, бросив быстрый оценивающий взгляд на меня, вдруг спрашивает:

— Разве ты не должна быть далеко за Стеной? Или передумала?

— Нет. Сегодня прошла первый инструктаж на базе Норд.

В его глазах загорается интерес.

— А что за отряд вас будет сопровождать? — спрашивает он.

— Отряд «Химера».

— Томас Санчес… — задумчиво произносит Крис. Я киваю, внутренне напрягаясь. Повернувшись к Крейгу с нахмуренными бровями, Крис задумчиво спрашивает: — Погоди, это случайно не тот двинутый капитан, который два года назад цапался с Яном?

— Чёрт, точно! — скалится Крейг, мгновенно забыв про нашу с ним стычку. — Как я мог забыть! Тот самый праведник, что требовал от Совета наказания для Яна.

— О чём вы вообще? — интересуется Сиенна, присаживаясь на подлокотник кресла.

— Да старая история. На одной из вечеринок Яна, а вы знаете, какими обычно бывают его вечеринки, — Крис многозначительно изгибает бровь, — произошёл… неприятный инцидент. Ян не совсем рассчитал свои развлечения с одной девчонкой. Думал, она выдержит. — Он коротко усмехается и пожимает плечами. — Не выдержала.

— Причём тут Санчес? — тихо спрашиваю я.

Рон откидывается на спинку дивана, лениво покручивая стакан в пальцах.

— А девчонка оказалась с базы Норд, детка. Том тогда требовал отправить Яна за Стену на пару лет — для перевоспитания. Но, как видишь, наш друг всё ещё пьёт, дышит и устраивает шоу.

Я опускаюсь в кресло рядом с Сиенной. В памяти всплывает комичное выражение лица Снора и его искреннее возмущение тем, что я перебиваю других. Уголки моих губ невольно дергаются. Вспоминаю его приглашение пойти в бар. Интересно, они до сих пор там? И там ли Лиззи?

Но это не имеет значения. Неважно. Всё неважно. Сегодня я, вероятно, слишком устала и перегружена ненужными эмоциями. Но откуда берётся это… смятение?

Наконец, протяжный гудок режет комнату, оповещая о начале игры. Легкая дрожь проходит по коже. Сглатываю горечь и одариваю друзей приторно-сладкой улыбкой.

— Арена смерти жаждет крови! — роняю я небрежно и перехватываю взгляд Сиенны, поднимаясь. — Не пора ли нам вкусить зрелища и поддержать наших мальчиков?

— Разумеется, дорогая! — Сиенна с готовностью подхватывает меня под руку, сжимает чуть сильнее, чем следовало бы.

Мы вдвоем следуем к вип-ложе, где уже пирует золотая знать Гимлеона.

На поле с показной приветливостью выходят игроки. В руках у каждого поблескивают изящные клюшки, а в плетёных корзинах лежат мячи с секретом. Внутри каждого из них — крошечный детонатор. Не способный, конечно, устроить чудовищный взрыв — всего лишь снести прогнивший череп некроформу.

Игра началась. Первый удар. Крейг с легкостью отправляет мяч в разинутую пасть. Ложе взрывается аплодисментами не менее оглушительными, чем взрыв, разнесший на части голову мерзкой твари.

Следом летят мячи Рона и Криса. Рон с отвращением отворачивается, когда кровавый фонтан орошает поле. Слабый желудок не выносит зрелища мозгов, но это не отбивает у него жажду вогнать мяч в «лунку».

Крейг — безусловный лидер. Каждый его удар выверен до миллиметра, ни единого промаха. Осталась всего одна живая «лунка». И игра будет окончена. Но Крейг не спешит с решающим взмахом. Он поднимает палец, призывая к тишине. И все затихают в ожидании. Даже я замираю, не понимая, что происходит.

И вдруг… взгляд Крейга обрушивается на меня. Черные глаза прожигают насквозь. Сердце пропускает удар.

— Этот решающий удар я доверю своей самой верной соратнице и преданной подруге, — объявляет Крейг. — Астрид, прошу.

Ищу понимание в растерянном взгляде Рона, но нахожу лишь отражение собственного смятения. Рядом со мной Сиенна приглушенно хмыкает.

— Интересно, Эмма уже готова выпустить коготки от ревности? — воркует, не сводя глаз с ложи напротив, где Эмма восседает рядом с генералом Ремарком.

Плевать. Плевать на Эмму, на её ревность и на дешёвый фарс, который здесь разыгрывается. Любовные треугольники? Интрижки? Для них здесь нет места. Это не сцена для мелодрам. Это арена власти.

Поднимаюсь из кресла и гордо вскидываю подбородок. Медленно спускаюсь с трибуны под пристальными взглядами. Подхожу к Крейгу. На его лице — хищный оскал. Растягиваю губы в зеркальной улыбке.

Я знаю, что он делает. И он прекрасно знает, что я понимаю. Публичное повиновение, густо засахаренное притворной дружбой.

— Не покажешь своё чувство юмора этой чопорной публике? — шепотом спрашивает Крейг, протягивая мне свою клюшку.

— С превеликим удовольствием, — цежу я сквозь зубы.

Выхватываю клюшку. Она тяжелее, чем кажется. Внимательно осматриваю поле, оценивая расстояние до «лунки». Уверенным шагом приближаюсь к плетёной корзине. Пальцы смыкаются на мяче. Шершавый, как будто обтянутый грубой кожей. Представляю внутри смертоносную начинку. Встаю в стойку, прицеливаюсь.

А что, если…

Замахиваюсь, вкладывая в удар всю клокочущую ненависть. Удар. Мяч срывается и летит не в «лунку». Он летит мимо. Высоко. К трибуне. К той самой вип-ложе, где восседает генерал Ремарк. Приближается к цели. Генерал не успевает даже моргнуть, как смертоносный снаряд врезается в его надменное лицо. Взрыв. Кровь, ошметки плоти и костей забрызгали бархатные кресла и дорогие наряды.

Трибуна замирает. Крейг тоже не шевелится, лишь его усмешка становится шире. Сиенна приоткрывает рот, её глаза наполняются неподдельным изумлением.

Тишина взрывается криками ужаса и паники.

— Браво, Астрид, — Крейг медленно приближается ко мне, хлопая в ладоши. — Ты только что объявила войну всему городу.

Моргаю. И реальность тут же возвращается, сбросив липкую паутину фантазий.

М-да, с воображением у меня полный порядок. Конечно же, ничего этого не случилось.

Волна аплодисментов оглушает. Взгляд толпы прикован к дымящимся ошметкам черепа, только что разлетевшегося кровавым крошевом. Чёрт! Кажется, я попала в «лунку». С моей-то «убийственной меткостью»! Даже немного обидно. А так хотелось хоть немного подпортить безупречную статистику Крейга.

***

Привалившись плечом к дверному косяку, наблюдаю за Ханной. Видимо, она не заметила моего прихода. Уютно устроившись на кровати, она с трепетом перелистывает страницы книги. Толстый вязаный плед, обвивающий её ноги, делает Ханну по-домашнему уютной. За виртуальным окном с панорамным видом на лес идёт дождь, наполняя спальню мелодичным стуком капель по стеклу.

Наверняка Ханна попросила Нову сменить изображение, чтобы создать атмосферу покоя и уединения. Сверкающие искры, исходящие от камина, играют на чертах лица тёти, подчёркивая задумчивость.

Отталкиваюсь от двери и присоединяюсь к ней.

Она приподнимает голову, снимает очки для чтения и с нежностью говорит:

— Эй, милая, я не слышала, как ты вошла.

— Что ты так увлечённо читаешь? — улыбнувшись в ответ, спрашиваю я.

— Так, не увиливай. Тебя никогда не интересовали «мои книжечки», как ты любишь говорить, — прищуривается Ханна, шутливо тыча пальцем в мою сторону, и откладывает книгу в сторону.

Устало натягиваю улыбку, забираюсь на кровать и устраиваю голову на её коленях, поджимая собственные к груди.

Электронный камин мягко мерцает, создавая иллюзию пылающих дров. Беспечно смотрю на яркие всполохи, отчаянно пытаясь побить собственный рекорд по количеству секунд без моргания. Если бы в наши дни существовала Книга рекордов Гиннесса, я бы точно претендовала на первое место.

Однако Ханна не одобряет мои дурацкие эксперименты. Однажды она прочитала мне целую лекцию, где первым пунктом значилось пересыхание и повреждение роговицы.

Ханна, чувствующая мою напряженность, ласково перебирает мои волосы. Этот жест — невольный намек, подтверждение того, что она замечает мою игру в гляделки с самой собой. Знак, призывающий меня прекратить эту бессмыслицу.

И я сдаюсь. Закрываю глаза, позволяя её прикосновениям унести меня в мир спокойствия.

— Ты сегодня с вечера какая-то притихшая, милая. Тебя что-то тревожит?

— Просто тяжелый день. Не бери в голову. Хочешь, завтра весь вечер буду донимать тебя и бесить вопросами о твоей прошлой жизни? О тех временах, когда ты путешествовала по миру до катастрофы? — усмехнувшись, открываю глаза и смотрю на тётю.

Ханна мягко касается моей руки, передавая свою любовь через прикосновения.

— Ты никогда меня не беспокоишь, Астрид. Помни, я всегда здесь, чтобы выслушать тебя. — Её карамельные глаза светятся заботой. Усмехнувшись, она добавляет: — И я никогда не говорила, что ты бесишь меня своими расспросами о моих путешествиях.

— Было! Один раз! Ты жутко куда-то опаздывала! — смеясь, напоминаю я.

— У меня тогда была встреча с Грэгом, и да, я опаздывала. Да и вообще лучше не припоминай! Это было худшее свидание в моей жизни! Он тогда пришёл с мамой! С мамой!!! И она весь вечер вытирала ему соус с подбородка и выясняла, умею ли я варить правильный бульон!

— Зато ты узнала, что сорокалетний мужик не умеет пользоваться салфеткой! — не сдерживаясь, прыскаю я со смеха.

Ханна моментально подхватывает, и наш общий хохот разливается по спальне, заглушая тихий треск камина. Мимические морщинки вокруг глаз Ханны становятся ещё заметнее, когда она улыбается.

Ханна не выглядит на свои сорок. Годы, кажется, лишь добавили ей шарма. Загадка, почему она так и не встретила того единственного и не создала семью. Может быть, чтобы не покидать нас? Я не осмеливаюсь задать этот мучащий меня вопрос — боюсь увидеть в её глазах немой упрёк. Ведь она, едва перешагнув порог двадцатилетия, взвалила на свои плечи моё воспитание. Помню, как в детстве я ревниво относилась к её свиданиям — боялась, что какой-нибудь дядя уведёт её навсегда.

Мы затихаем. Наваливается приятная сонная тишина. Ханна продолжает перебирать мои волосы, и я чувствую, как глаза начинают слипаться.

— Ты моя крепость, — тихо произношу я.

Ханна наклоняется и целует меня в лоб.

— Моя поддержка и любовь всегда найдут путь к тебе, — продолжает Ханна так же тихо. — Поспи, моя девочка.