Насколько же важно сделать этот крошечный первый шаг. Шаг, не сулящий ровным счётом ничего. Не дающий ни обещаний, ни гарантий. Но сколько же усилий он требует. Много. Очень много. Семь бессонных ночей, полных сомнений.

Утренний воздух наполняет лёгкие до тошноты. Сосновые деревья всё ещё утопают в тумане, но я решительно спускаюсь по деревянным скрипучим ступенькам во двор. Взглядом сразу натыкаюсь на Масуми.

Он опирается на свой длинный посох. На морщинистом лице, как и всегда, непроницаемое спокойствие. Но я нутром ощущаю — он ждёт. Чуть поодаль, накинув капюшон, стоит Тэмо. Глаз не видно, но губы изгибаются в едва заметной улыбке. Слова излишни. Пафосные приветствия неуместны.

Три человека возле большого старого дома в лесу на берегу озера. Наверное, только сейчас я начинаю понимать, почему старик не покинул это место. Здесь кажется, что мир не менялся, что нет никакого смертоносного вируса, нет городов, окруженных защитными стенами, нет некроформов.

Я останавливаюсь напротив мастера Масуми.

— Путь воина начинается не с силы, а с тишины сердца, — негромко произносит он. — Чтобы овладеть катаной, прежде ты должна овладеть собой. И первое, что ты должна усвоить — это дыхание. Оно — ключ ко всему. Успокой его, почувствуй его течение, позволь ему тебя направлять.

Так начинаются наши тренировки. Не с яростных ударов и блоков, а с медитации и дыхательных упражнений. Вдох — медленный, глубокий. Выдох — плавный, полный. Сначала это кажется простым, но вскоре я понимаю, как плохо контролирую собственное тело. Мысли скачут, дыхание сбивается, спокойствие ускользает. Мастер Масуми терпеливо наблюдает, лишь изредка корректируя мою позу.

Следующие несколько часов превращаются в пытку. Бессмысленные и оттого ещё более изматывающие упражнения на правильную стойку. Мне не нужно подтверждение, что моё тело слабое. Каждая мышца горит, разум отчаянно сопротивляется попыткам успокоиться, чёртово дыхание сбивается. Меня захлёстывает раздражение. Я тысячу раз жалею о своём решении постичь киай. Нестерпимо хочется сбежать с этой площадки.

Вдруг старик демонстрирует новую стойку. Выпад вперёд и резкий невидимый — от того, что невероятно быстрый — удар, и в этот же миг из груди мастера вырывается короткий оглушительный крик. От неожиданности я вздрагиваю. Чёрт возьми, а это ещё что за представление?

— Этот крик — тот самый киай, — объясняет Масуми, возвращаясь в исходное положение. — Он усиливает удар, пугает противника, объединяет тело и разум.

Масуми снова принимает стойку и повторяет движение. Новый мощный крик наполняет двор.

Я пытаюсь повторить, но вместо боевого клича из горла вырывается лишь какой-то невнятный жалкий писк. Старик качает головой.

— Недостаточно силы. Недостаточно веры.

Пытаюсь снова, и снова, и снова. Из меня выходят только слабые хриплые звуки.

— Ты держишь её взаперти! — чеканит старик, неподвижно опираясь на свою длинную трость. — Выпусти её на волю!

Останавливаюсь и бросаю на него испепеляющий взгляд. Всё! Хватит! Я пыталась!

— Я больше не могу! Я сдаюсь! Это не для меня!

Глаза старика сужаются, в них мелькает искра, которую я раньше не замечала. Он медленно подходит ко мне, его трость глухо стучит по земле. Я отступаю на шаг, чувствуя неясное беспокойство.

— Сдаёшься? — шипит он, склоняясь ближе. — Сдаёшься, едва прикоснувшись к сути? Ты думала, путь к силе — это прогулка по цветущему саду? Это кровь, пот и слёзы, дитя мое! Это преодоление себя, своих страхов и своей слабости!

Он резко делает выпад и неожиданно сильно бьёт меня концом трости в живот. Воздух разом вылетает из лёгких, я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух. Боль острая, ослепляющая.

— Где твой киай сейчас? — безжалостно давит старик. — Где твоя сила? Ты слаба! Ты — ничто! Пока не сможешь выпустить зверя, что спит внутри тебя, останешься лишь тенью! А теперь встань и пробуй снова!

С трудом выпрямляюсь, захлёбываясь злостью.

— Я не буду пробовать!

— Что?

— Я сказала — не буду!

Масуми молча протягивает руку назад, не сводя с меня глаз. Я непонимающе хмурю брови. Что он задумал?

— Темотсу, живо!

— Может, не стоит, мастер?

— Я сказал, живо!

И Тэмо с явной неохотой вкладывает в его ладонь… кожаный хлыст. Что за средневековье?

— Кричи! — приказывает мастер.

Свист воздуха, и руку обжигает резкой болью.

— Нет! — выплёвываю сквозь стиснутые зубы. — Насилием ты ничего не добьёшься!

— Ты сама себя насилуешь, отрицая очевидное! Прими её смерть, направь этот гнев, сделай его своей силой!

Новый удар. Хлыст рассекает кожу на плече. Теплая струйка крови обманчиво ласково стекает по руке, принося облегчение.

— Кричи! Химэ!

— Нет! — упрямо хриплю я.

Мастер взмахивает рукой. Удар. Хлыст обвивает предплечье. Ожог. Пылающий след. Терпи, Астрид, терпи. Так надо.

— Я сказал — кричи!

— Нет… — уже тихо. Уже через дрожь в голосе. Сквозь боль.

Знаю, что он делает — пытается сломить меня, вырвать из меня вопль. Заставить говорить… Дрожу. Кулаки стиснуты. Не дождётся! Ни единого звука! Слежу за каждым движением его руки. Мастер кружит вокруг меня. Резкий удар. Хлыст. На секунду зажмуриваюсь, позволяя физической боли затопить меня с головой.

— КРИЧИ!!!

Боль. Пробирающая до костей. Выжигающая всё живое. Так лучше. Пусть горит тело, лишь бы замолчала голова.

Дыхание сбивается окончательно. Открываю глаза. Ничего не вижу. Ноги подкашиваются. Старик подходит вплотную, хватает за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. В его взгляде нет жалости. Только требование.

— Так ты себя наказываешь? Думаешь, эта боль делает тебя ближе к ней? Думаешь, так ты разделишь её судьбу? Никогда! Ты не вернёшь её, ломая себя!

Покачиваясь, с трудом выпрямляюсь. Поднимаю глаза на мастера.

— Ты лишь убиваешь ещё одного человека, которого она любила.

И новый удар наотмашь. Боль останавливает время. Что-то рвётся наружу. Такой болезненный, такой тихий, такой надрывный всхлип…

— Моей… моей Ханны… больше нет… Она умерла… — шепчу я.

Слова царапают горло. Сглатываю. Стараюсь дышать. Вдохнуть побольше воздуха. Смотрю в глаза старика. В их чёрную пустоту.

— Она… Она была беременна… Моя Ханна… Она была мне как мама… Моя крепость… Она ждала ребёнка… А они… Они убили её…

Новый всхлип. Новый вдох.

— Она была моей крепостью. Она… Она была беременной… Моя Ханна… Она была мне как мама… Заботилась обо мне… Моя крепость… Моя мама… Она мертва…

Новый всхлип. Новый вдох.

— Её больше нет… Её нет… Их обоих больше нет…

Срываюсь с места. Бегу прочь от них, от себя, от удушающей боли. Не вспоминать, не думать… Забыть… Забыться, чтобы не сойти с ума!

Но всё тщетно.

Спотыкаюсь, падаю, снова бегу, пока не утыкаюсь в песчаный берег озера. Рухнув на колени, зарываю руку в воду. Холод омывает кожу. И воспоминания обрушиваются лавиной. Утягивают меня на дно.

— Ты моя крепость, — целую я её в висок.

— Моя любовь и поддержка всегда найдут путь к тебе, — смеётся она.

— Я как твоя любимая и единственная тётя во всем тебя поддержу…

— …Если я попрошу тебя подарить имя нашему ребенку и стать его крестной матерью…

Рушится плотина, освобождая место для чего-то. Глаза закрыты. Слёзы. Чужие. Инородные. Я умею плакать? Мои губы дрожат. Хочу произнести… хоть что-то, но вместо слов вырывается истошный крик.

— А-а-а-а-а!.. А-а-а! А-а-а!..

Собственный вопль оглушает. Меня буквально выворачивает наизнанку. Слёзы застилают глаза. Дрожу всем телом. Крик из самой глубины души. Наполнен отчаянием, болью, ненавистью, любовью и всепоглощающей тоской.

И вдруг — тишина. Звенящая тишина в голове. Что-то ломается внутри. Руки? Ноги? Позвоночник? Кости? Что именно? Сердце… Гребаная душа трещит по швам…

— Очень хорошо, дитя. Очень хорошо, — тихо произносит мастер Масуми, опуская ладонь на моё плечо. — Позволь своему сердцу освободиться от тяжести. Избавиться от душевного яда, чтобы вновь обрести свет. В каждой слезе — исцеление, в каждом крике — сила.

О каком исцелении он говорит? Ханна была моим исцелением. Моим светом. Моим единственным якорем. Я не хочу ни грёбаного покоя, ни душевного равновесия.

Я хочу смерти этих гадов.

Я хочу их крови.

Я хочу их плоть.

Я хочу вырвать глотки. Каждому. Я сожру их. Выклюю глаза. Обглодаю их. До последней проклятой косточки. Доберусь. Выпотрошу. Высосу. Сожру.

Я — Астрид Вендель.

Страх открыл во мне жажду.

Я — Астрид Вендель.

Утрата стала моим безумием.

Я — Астрид Вендель.

Стану воплощением мести.

Белая ворона — не хищная птица, но всеядная. Не стоит забывать об этом.

— Наку он’наноко… Наку он’наноко, — шепчет мастер.

Поднимаюсь с колен. Озноб не отступает. Но я его уже не замечаю. Дыхание становится ровным. Тыльной стороной ладони стираю с губ солёный пот. Провожу рукой по глазам, пытаюсь сфокусировать взгляд. Резко поворачиваюсь.

Мастер, опираясь на посох, смотрит на меня в упор. Взгляд сужен, пронзителен.

Катана была свидетелем многих войн. И ей предстоит увидеть ещё одну. Мою личную войну. Я подчиню её себе. Овладею искусством боя в совершенстве.

— Я готова. Я жажду овладеть вашим мастерством.

***

Шесть месяцев спустя

Зима безжалостно обнажает кости мёртвого города. Теперь под моими берцами хрустит не только битое стекло, но и намертво застывший, жёсткий наст. Я не прячусь. Больше нет нужды, хотя я давно научилась ступать бесшумно, не тревожа ледяную корку. Мороз сковывает и приглушает приторную сладость разложения, но едкий запах гнили и плесени навсегда въелся в эти разрушенные бетонные коробки.

Изо рта вовсю валит пар. На мне облегающая кожаная куртка — не самая тёплая вещь на свете, зато двигаться в ней можно со скоростью молнии. Моя собственная кожа покрывается мурашками, но я упрямо держу дыхание, заставляя кровь циркулировать быстрее. Масуми за эти месяцы выбил из меня привычку жаловаться на погоду: если правильно дышишь — жить можно. К тому же сейчас точно станет жарко.

В искореженном временем здании меня ждут мастер Масуми и Тэмо. Старик, как всегда, непроницаем. Ни тени улыбки, ни намёка на хмурость. Его морщинистое лицо хранит безмолвие.

Он протягивает мне Ятагарасу но Кэн. Лезвие катаны ловит робкие лучи предрассветного солнца, пробивающиеся сквозь зияющие провалы в стенах. Уверенно принимаю клинок и отступаю на шаг. Задерживаю дыхание и медленно выдыхаю.

— Готова? — тихо спрашивает Тэмо.

Без колебаний киваю в ответ.

Тэмо подходит ближе, держа в руках полосу тёмной ткани. Став за моей спиной, он туго завязывает мне глаза. Абсолютная тьма. Ни единого лучика света. Моя любимая пустота. Все чувства обостряются до предела.

Глубокий вдох.

Гремит выстрел Тэмо. Звук ещё бьётся эхом о бетонные стены, а я уже впиваюсь слухом в морозную тишину. Секунда. И я улавливаю их далёкое шипение. Топот и хрипы нарастают лавиной. Некроформы бегут на приманку. Приближаются. Я не вздрагиваю. Сосредотачиваюсь. Вспоминаю каждое слово, каждый жест, каждую стойку, которыми меня изнуряли эти полгода. Дыхание ровное, спокойное.

Первый некроформ бросается ко мне, учуяв живую плоть. Жду. Отсчитываю его шаги. Вот уже кожей чувствую его мерзкое дыхание, и моментально рассекаю плоть и кости лезвием катаны. До ушей доносится хрип, некроформ падает. Второй атакует сбоку, но я уже готова. Отсекаю ему конечность. Некроформ взвизгивает от боли и ярости, но я не даю ему опомниться. Взмах катаны — ещё один труп.

Я не вижу их, но знаю, где они. Слышу их отвратительное шипение и шуршание. Страха нет. Нет места ярости. Только холодный безжалостный расчёт.

Бой продолжается. Каждый взмах — это точный выверенный удар. Отрепетированная месяцами последовательность. В ушах только свист катаны и предсмертные хрипы тварей. Кружусь в смертоносном вальсе. Один за другим они падают. Кровь и гной наверняка брызжут во все стороны.

Наконец всё затихает. Лишь тяжёлое дыхание срывается с моих губ.

Чёткие хлопки в ладоши нарушают тишину. Я прошла испытание?

Срываю повязку и невольно улыбаюсь. Солнечный свет обжигает глаза. Щурясь, смотрю туда, где стоит мастер Масуми с Тэмо, и кровь леденеет в жилах.

В чёрном пальто, словно призрак из прошлой жизни, стоит Айден.

— Браво, — тянет он, аплодируя, но в голосе слышится насмешка. — Кто бы мог подумать, что ты так… красиво убиваешь. Ещё пара десятков некроформов, и я, возможно, даже прослезился бы от умиления.

Делаю шаг вперёд, крепко сжимая рукоять катаны. Мы не в Гимлеоне. Что мне помешает снести ему надменную голову? Ровным счетом ничего. Я почти чувствую, как сталь касается его шеи.

Но Айден даже не двигается с места.

— А я-то гадала, кто же из ублюдков Гимлеона приползет за мной… Мастер Масуми, отойдите от этого куска дерьма!

— Но, Астрид… — Масуми делает шаг вперёд, морщинистая рука тянется в сторону Айдена. — Этот человек нашёл тебя в лесу… и привёл в мой дом.

— Что?

Воздух разом покидает лёгкие. Невозможно дышать и шевелиться. И словно в насмешку память услужливо подбрасывает картинки той ночи. Ошарашенно перевожу взгляд на Тэмо, застывшего за спиной Масуми. В том лесу я точно помню его. Именно Тэмо в капюшоне склонился надо мной. Но ещё я помню удары клинка…

Снова смотрю на Айдена, ища ответы в его непроницаемом лице.

— Ох, дорогая, — нараспев произносит Айден, высокомерно вскидывая брови, — неужели ты всерьёз полагаешь, что тем некроформам в лесу головы снёс я?

И то верно. Такие, как он, никогда не пачкают свои руки.

— В ту ночь мои люди просто шли по твоему следу, — вкрадчиво продолжает он, делая шаг навстречу. — И нашли тебя — едва тёплую, распластанную в лесу. Тэмо доставил тебя в дом, а старик Масуми залатал твои раны. Так что все эти полгода, Астрид, ты сытно ела и училась махать мечом исключительно под моей опекой. И под надзором моих людей.

Молчаливый кивок Тэмо безжалостно рассекает мою иллюзию, подтверждая его слова. С ненавистью в глазах прожигаю Айдена.

— Не хочешь поблагодарить своего спасителя? — чуть шире улыбается Айден.

Презрительно кривлюсь и злобно выплёвываю в ответ:

— Я не просила меня спасать!

— О, конечно, нет, — искренне соглашается он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Ты была слишком занята тем, что умирала.

Смотрю на всех троих. Чёрт с два им получится меня удержать.

— Что всё это значит?

Айден тихо выдыхает, будто устал объяснять очевидное.

— Это значит, что ты жива благодаря мне. — Он наклоняет голову, и его голос становится тихим, почти интимным. — А за такие вещи обычно платят.

Холод проходит по позвоночнику.

— За свою спасенную жизнь ты в долгу передо мной, Астрид. И я намерен этот долг взыскать. — Его улыбка становится нахальной. — Не сегодня, но очень скоро.

Продолжение следует…