Глава 13

Ворон

Весь день провел в сарае.

Не потому что там было много работы, потому что там было место, куда можно уйти и делать что-то руками, а руки заняты и голова занята меньше. Менял петли на воротах, перебирал инструменты, нашел старые доски и починил полку которая висела косо лет двадцать. Дед все собирался и не собрался, теперь собрался я.

Работа думать не мешает, просто придает мыслям другое качество, не суетливое, рабочее. Я думал о вчерашней ночи, о том как она вышла и села рядом без вопросов. О том, как моя голова лежала у нее на коленях, я помнил это, не отчетливо, краем сознания, но помнил.

Помнил тепло и тишину и то, что это было первый раз за много лет, когда приступ закончился не одиночеством, а еще руки на голове, они успокаивали.

Кристина ничего не сказала утром. Это был ее выбор и он стоил ей чего-то, я понимал это. Кристина не из тех кто молчит от растерянности. Она молчит, когда решила молчать, это требует усилия.

Чинил полку и думал о том что должен ей что-то. Не объяснение в юридическом смысле, а объяснение по существу. То что она имела право услышать пятнадцать лет назад и не услышала.

После ужина. Это решение пришло просто, без торжественности, если она захочет слушать.

Кристина приготовила картошку с тушенкой и что-то из консервированных помидоров, запах шел от дома уже когда я мыл руки у рукомойника на крыльце. Внутри было тепло, на столе стояли две тарелки. Она сидела уже с кружкой чая и читала очередного Коровникова, нашла еще один в сенях, за старыми сапогами.

Ели молча, хорошо ели, по-настоящему, не то равнодушное поглощение пищи которым я занимался последние годы, а именно ели. Она готовила так как готовят люди которым важно чтобы было вкусно, это чувствовалось.

Потом она убрала тарелки и снова взяла кружку. Я сидел за столом и смотрел на свои руки.

— Ты хочешь знать, почему я не вернулся?

Кристина поставила кружку, прямо, без вызова посмотрела, просто ждала. Слова давались тяжело, они всегда даются тяжело, это не жалоба, просто факт моей конструкции, провел ладонью по лицу.

— Первый год я писал, не отправлял. Но командир объяснил, если хочешь продолжить служить: никаких контактов с прошлой жизнью, легенда должна быть чистой. Адрес это уязвимость для меня и для тебя. Я понял, решил подождать год и вернуться.

Кристина молчала.

— Потом контракт, потом еще один. Каждый раз думал: еще немного, потом вернусь и объясню. Потом стало поздно объяснять год. Потом стало поздно объяснять три. Потом я перестал считать.

Посмотрел на свои руки, шрам поперек правой ладони, это Чечня, мне двадцать два года, он уже почти белый.

— Потом меня ранило первый раз серьезно, месяц в госпитале. Думал написать, не написал, решил — выйду, вернусь лично, это честнее письма. Не вернулся, подписал следующий контракт.

— Почему? — спросила тихо.

— Потому что умел только это, — это была самая честная вещь, которую я мог сказать. — Пятнадцать лет я умел только служить, все остальное разучился или не успел научиться. Ты жила своей жизнью, я это знал, не знал деталей, но знал что живешь. Думал: лучше так. Приду с этим и что? Что я принесу тебе кроме вотэтого ?

Кристина смотрела на меня долго, в ее взгляде было что-то, что я не мог объяснить.

— Три года назад группа попала в засаду, — продолжил. — Я вынес двоих, сам едва не вышел, контузия, левое ухо слышит хуже с тех пор. Врачи говорили о списании. Я отказался.

— Зачем? — спросила так же тихо.

— Потому что не знал куда идти иначе.

Это тоже была правда. Неудобная, без украшений, но моя правда.

Кристина встала, я думал что уйдет в комнату, на крыльцо, куда угодно. Но она обошла стол, остановилась передо мной. Я сидел и смотрел на нее снизу вверх, на ее лицо в теплом свете лампочки, на кудри которые выбились из пучка, на руки сложенные перед собой.

Потом она подняла руку, медленно провела пальцами по шраму на моем подбородке, потом по шее, остановилась на ключице.

— Ты идиот, Воронин, — сказала тихо, без злости.

— Знаю.

Смотрела на меня еще секунду, в ее глазах было что-то, что я последний раз видел пятнадцать лет назад на перроне, то живое нехорошее, что она умела прятать за прямой спиной. Сейчас не прятала, наклонилась и поцеловала меня.

Жестко, голодно, так как целуют когда держали слишком долго и больше не могут держать. Поднялся, стул отъехал назад, стоял и держал ее лицо в ладонях и думал что пятнадцать лет это очень долго и что прямо сейчас эти пятнадцать лет были где-то очень далеко.

Отстранилась на секунду, смотрела на меня запрокинув голову.

— Это не значит, что я все простила, Воронин.

— Знаю.

— И не значит что все хорошо.

— Знаю.

— Просто чтобы ты понимал.

— Понимаю.

Смотрела еще секунду, в глазах было что-то сложное, смешанное, противоречивое, живое. Я ответил так, будто меня наконец сорвало с цепи. Одна рука легла ей на затылок, вторая на талию, поцеловал, глубоко, грубо, почти зло.

Я хотел забрать все. Все пятнадцать лет молчания, все ночи, когда я запрещал себе даже думать о ней. Кристина застонала мне в рот.

Мои ладони забрались под ее футболку и накрыли грудь. Полную, тяжелую, горячую. Я сжал ее так сильно, что она выгнулась и тихо всхлипнула.

— Сними… — выдохнула, отрываясь от моих губ.

Стянул с нее футболку одним резким движением и отбросил в сторону, она была без белья. Грудь качнулась, большая, идеальная, с темными набухшими сосками. Я издал низкий, хриплый звук и сразу наклонился, захватывая один сосок губами.

Сосал жадно, сильно, покусывая, обводя языком. Кристину повело в сторону, она едва удержалась на ногах. Обхватил за талию, не давая упасть, перешел ко второй груди, впиваясь в нее с тем же голодом.

— Глеб… — дрожащим голосом выдохнула она.

Она сама потянулась вниз, стягивая с меня штаны. Мой член вырвался наружу, уже каменный, пульсирующий, уже мокрый. Кристина обхватила его рукой, я зарычал. Толкнула меня на лавку, сел, она быстро стащила с себя штаны вместе с трусиками и оседлала меня.

Мои пальцы сразу накрыли ее киску, она была горячей, гладкой, мокрую. Провел по половым губам двумя пальцами, размазывая влагу, Кристина застонала, прижимаясь сильнее.

Мы целовались жадно, почти яростно, пока она сама направляла мой член к себе.

— Да… — выдохнула и медленно опустилась вниз.

Мы одновременно громко застонали. Она была тесной, горячей, мокрой. Она опустилась на меня до предела, принимая меня всего, я замер, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Это было настолько хорошо, что я чуть не кончил сразу.

Кристина начала двигаться, сначала медленно, привыкая, потом все быстрее, жестче. Я толкался ей навстречу, вбиваясь глубоко, теряя последние остатки контроля.

— Черт… как же я по тебе соскучился… — рычал, кусая ее шею, плечи, грудь.

Все случилось слишком быстро. Она кончила резко, сильно, с дрожью во всем теле первой, вперед меня. Всхлипнула, впиваясь ногтями мне в шею. Я зарычал как зверь, насаживая ее на себя до самого основания, и кончил следом. Мощно, долго, заливая ее горячей спермой.

Но я не остановился. Не выпуская ее из рук, встал с лавки, все еще оставаясь глубоко внутри, и понес в комнату. Кристина обхватила меня ногами за талию, все еще дрожала от оргазма я это чувствовал.

На диване я уложил ее на спину и снова вошел, но уже медленнее, но все так же глубоко и жадно, продолжая целовать лицо. Всю ночь я не мог оторваться, кончал в нее снова и снова, выходил, смотрел, как моя сперма вытекает из нее, и входил опять.

Кристина плакала от силы оргазмов. Я ловил ее слезы языком, целовал мокрые щеки, шею, грудь, каждый сантиметр ее пышного, идеального для меня тела.

Под утро затих, не выпуская ее из рук. Кристина лежала у меня на груди, спала без сил, а я обнимал ее крепко, собственнически, зарывшись лицом в ее волосы.

И впервые за много лет спал крепко. Без снов. Без войны. Просто спал, держа в руках свою женщину. Которую я уже не имел право терять.