Глава 3.

Дядя ушёл к себе, и я осталась одна.

От бессонной ночи жутко разболелась голова, но я знала, что всё равно не смогу уснуть.

Мысли о Кае не давали покоя, нужно было что-то делать.

Дед был настоящим путешественником, не из тех, кто ездит по турпутёвкам. Он возвращался из своих странствий с потемневшим от загара лицом, с мешками под глазами и с историями, от которых у меня в детстве перехватывало дыхание. Истории были странные, иногда страшные, но по большей части — невероятные.

Теперь я понимала: он рассказывал не сказки.

Вдруг в его старых бумагах, в записных книжках, исписанных мелким, торопливым почерком, в пожелтевших картах, где отмечены места, которых нет ни в одном атласе, вдруг там найдётся ответ? Или хотя бы след, тонкая ниточка, за которую можно потянуть.

Я встала, и ноги сами понесли меня в библиотеку. По лестнице, мимо дядиной комнаты, откуда не доносилось ни звука, в самый конец дома.

Мы привыкли называть эту комнату библиотекой, хотя на самом деле это был просто бывший кабинет деда, заваленный книгами, картами, старыми журналами и коробками с бумагами, которые никто не разбирал уже лет двадцать. Дед был геологом, вечно пропадал в экспедициях, а после смерти оставил нам горы хлама, который копился годами, и который мама никогда не решалась выкинуть.А потом мамы не стало…

Я всхлипнула, пытаясь не разреветься, и толкнула дверь.

Петли жалобно скрипнули, и дверь открылась. Здесь почти никто не бывал, только я изредка заходила за старыми фотографиями для школьных проектов.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то неуловимо древним, похожим на запах ладана.

Я щёлкнула выключателем, и тусклая лампочка осветила стеллажи с папками, стопки книг на полу и огромный стол, заваленный картами.

Я шагнула к столу и провела пальцем по пыльной поверхности.

Я не знала наверняка, смогу ли найти хоть что-то, но если дед вообще мог оставить после себя ключ к разгадке мира фэйри, то этот ключ лежал где-то в этой комнате, среди пыльных папок и пожелтевших карт.

Я начала с книг.

Старые фолианты по геологии, отчёты экспедиций, справочники минералов — всё это было бесполезно. Я откладывала их в сторону, одну за одной, пока руки не начали болеть от монотонной работы, а глаза — слезиться. Тишина в доме стояла такая глубокая, что я слышала, как на улице шумит ветер, хотя в комнате не было окна.

Закончив с книгами, я переключилась на папки.

Дед был педантичным человеком: каждая экспедиция, каждая поездка, каждый маршрут были записаны, датированы, снабжены картами и заметками. Я продиралась сквозь них, как сквозь лес — 1957 год, Урал; 1961, Кавказ; 1965, Тянь-Шань; 1968...

Я замерла.

1968 год. Папка была тоньше остальных, потрёпанная и с выцветшими чернилами на обложке. «Гималаи. Аномальная зона».

Аномальная зона.

Я открыла папку дрожащими пальцами.

Внутри лежали самодельные, расчерченные от руки карты, с пометками на полях. И чёрно-белые фотографии, на которых были люди в старой экипировке, стоящие на фоне скал. И ещё были записи, сделанные мелким, убористым почерком.

Я открыла потрёпанную тетрадь с пожелтевшими страницами и впилась глазами в текст.

«15 сентября. Перевал Чёрного Ветра. Местные проводники отказались идти дальше, говорят, за перевалом начинаются земли, куда людям хода нет. Старик-шерпа долго смотрел на меня, потом сказал: "Там живут те, кто был до нас. Они не любят чужаков. Если пойдёшь — не возвращайся". Я, конечно, не послушал».

Я перевернула страницу.

«17 сентября. Долина Туманов. Три дня блуждали в тумане, который не рассеивался даже днём. Компасы сошли с ума — стрелки крутились как бешеные. Ночью видели странные голубоватые огни, они двигались между скал, хотя там не могло быть людей. На высоте четырёх тысяч метров — никого. Утром нашли на камнях странные растения, совершенно не похожие ни на один мне известный. Я спрятал несколько образцов в рюкзак, но через час они рассыпались в пыль».

У меня перехватило дыхание, я посмотрела на свою ладонь. Белый узор пульсировал, будто отвечая на прочитанное. Непонятно, какие растения нашёл мой дед, но ледяной цветок, лежащий на постели Кая тоже рассыпался, оставив след только на моей руке.

Дальше.

«19 сентября. Мы нашли вход. Это расщелина в скале, которой не могло там быть — я клянусь, мы проходили это место трижды, и её не существовало. А потом она появилась. Из расщелины дул тёплый, пахнущий цветами, ветер, хотя вокруг был ледяной ад — высота четыре с половиной тысячи, ветер пронизывал до костей, и мы уже час пробирались сквозь метель. Проводники отказались идти. Кричали, затыкали уши. Пришлось отпустить их. Мы пошли вдвоём с Петровичем. Дураки».

Следующая страница была наполовину разорвана, но я смогла разобрать несколько строк.

«...там другой мир. Я не знаю, как объяснить, небо другого цвета, трава светится. И из леса вышли странные существа, они стояли и смотрели на нас. Прекрасные и одновременно страшные. Один подошёл ко мне, коснулся лица и сказал: "Ты пришёл издалека, смертный. Зачем?" Я не мог говорить. Петрович упал на колени. А потом...»

Дальше шёл обрыв. Несколько страниц были вырваны с мясом, остались только клочки у корешка.

Я лихорадочно перебирала папку, но больше ничего не было. Только в самом конце, на внутренней стороне обложки — приписка, сделанная уже не дедом, а мамой. Я узнала её почерк.

«Папа, я нашла это место, нашла проход. Я стою на пороге того, о чём ты мне рассказывал. Мы со Стивом вернулись домой, чтобы как следует подготовиться к экспедиции, и потом летим в Гималаи, билеты уже на руках. Надеюсь, что смогу отыскать ответы на все загадки».

Дата — за две недели до того, как мама с папой ушли в последнюю экспедицию.

Я сидела, вцепившись в папку, и не могла дышать. Получается, что о мире фэйри в нашей семье знали все, и только я отказывалась в это верить. Дед, дядя Гарри и мама с отцом побывали там. Но дед умер сразу после исчезновения родителей, за ним ушла бабушка, и мы с Каем остались одни. Если бы не дядя Гаррет, не знаю, чтобы с нами было…

Я не могла думать об этом, не могла позволить себе раскиснуть, мне было нужны ответы на вопросы, поэтому я продолжила поиски.

Под столом стояла картонная коробка, задвинутая в самый угол. Я вытащила её, сдула пыль. На боку было написано «Личное» маминым почерком.

Внутри лежали вещи мамы: пожелтевшая тетрадь, старый компас и несколько засушенных цветов.

Я взяла тетрадь, она была исписана маминой рукой: заметки, рисунки, карты. Я пролистывала страницу за страницей, и у меня сжималось сердце. Вот она пишет о Кае, о том, какой он смешной и как она по нему скучает, и считает себя плохой матерью, потому что вечно пропадает в экспедициях, оставив его на попечении бабушки. Вот о папе — какой он надёжный и как она его любит. А вот...

«Сегодня Гаррет рассказал о том, что видел в горах, когда ходил с дедом. О том, что они скрывали от меня все эти годы. Я не знаю, верить ли ему, но если это правда... Если там действительно есть другой мир... Я должна найти его. Должна увидеть своими глазами».

Дальше шли записи, которые я искала.

Мама систематизировала всё, что узнала от дяди и из дедовских бумаг. Она выписывала координаты, рисовала схемы, отмечала закономерности.

«Входы открываются в определённые дни — в равноденствия, солнцестояния, на стыке старого и нового года. Ткань миров истончается, и тогда можно пройти. Места силы: старые леса, горные перевалы, пещеры с подземными реками. Главное — знать, куда смотреть и где искать проход».

Я перевернула страницу. И замерла.

Передо мной была карта, нарисованная от руки. На ней был изображён наш регион — город, лес, река, и дальше, на северо-запад, горная гряда, которую я видела только на горизонте.

И крестик, жирный и чёткий, поставленный маминой рукой.

Рядом подпись: «Чёртов Палец. По рассказам Гаррета — одно из мест, проход в котором открывается в определенные дни».

Чёртов Палец.

Я знала это место. Скала на северо-западе, километрах в тридцати от города. Место, куда ездили туристы, где разбивали лагеря альпинисты. Место, о котором ходили странные слухи — что там компасы сходят с ума, что люди пропадают, что по ночам видят огни.

Я смотрела на карту, и сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках, это же совсем рядом с нами. Непонятно, почему мама с отцом решили лететь в Гималаи, если проход существует всего в тридцати километрах от нас, видимо всё дело в том, что он открывается только в определённые дни, всего несколько раз в году…

Я посмотрела на свою ладонь — узор горел ярче прежнего.

И один из таких дней — это равноденствие.

Я быстро достала из кармана телефон и дрожащими пальцами забила в поисковик: «равноденствие 2026 год какого числа?».

«Весеннее равноденствие в 2026 году: 20 марта, 14:46 по UTC».

Двадцатое марта.

Я смотрела на цифры, и в голове пульсировала одна-единственная мысль: послезавтра. У меня есть всего один день. Один день, чтобы подготовиться, один день, чтобы решить, готова ли я шагнуть в туман, из которого не вернулись мама с папой.

Я посмотрела в окно. На горизонте темнела громада скалы, едва видимая в утренней дымке, Чёртов Палец.

За спиной скрипнула половица.

Я обернулась.

В дверях библиотеки стоял дядя. Его лицо посерело, глаза были красными, но в них больше не было того животного ужаса, который я видела ночью. Осталась только бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго нёс неподъёмный груз.

— Ты нашла дневники, — тихо сказал он. Это не было вопросом.

— Да.

Он подошёл к столу, взял мамину тетрадь, долго перелистывал страницы, вчитываясь в текст. Его пальцы дрожали, когда он касался букв, написанных мамой.

— Она всегда была умнее меня, — произнёс он наконец. — И храбрее. Я пытался её уберечь, но у меня ничего не вышло.

Он закрыл тетрадь и положил её обратно на стол.

— Ты такая же, — сказал он. — Я вижу это в твоих глазах, в том, как ты держишься, как молчишь, как сжимаешь кулаки, когда думаешь, что никто не смотрит.

Я не ответила. Нечего было отвечать.

Дядя тяжело опустился на стул напротив меня. Долго молчал, глядя в окно, а потом тихо, почти шёпотом произнёс:

— Есть кое-что, чего я тебе не рассказал, Элоди. Про то, как на самом деле умер твой дед.

Я замерла.

— Он вернулся домой из очередной экспедиции и прожил всего три дня. И всё это время он что-то бормотал. О том, что они идут за ним. Что нельзя было брать то, что он взял. Что проклятие теперь в нашей крови.

Дядя повернулся ко мне, и в его глазах снова загорелся ужас.

— А перед смертью он посмотрел на меня и сказал: «Они придут за следующим. За тем, в ком течёт наша кровь». Я думал, это бред умирающего старика. А теперь, когда пропал Кай…

Он не договорил.

— Ты думаешь, они забрали Кая не просто так, — прошептала я. — Ты думаешь, они забрали его, потому что дед что-то взял у них, и теперь они забирают долг.

Я медленно опустила взгляд на свою ладонь, белый узор пульсировал под кожей ярче, чем когда-либо.

— Тогда я должна идти. Я должна спасти Кая и узнать, что взял дед, и как это вернуть.