Глава 23

Я стояла на трясущихся коленях, чувствуя, как из меня медленно вытекает жизнь. Алая кровь, капля за каплей, растекалась по ледяной глади, рисуя причудливые узоры на безупречно белом снегу. С каждым ударом сердца красный цветок распускался всё шире, забирая последние силы.

Прозрачная твердь под мной помутнела, окрасившись в багровые тона, и я чувствовала, как вместе с каждой каплей крови тает и моя воля.

Цокот когтей был уже совсем близко, и я видела три пары горящих синим пламенем глаз, несущихся ко мне из тоннеля.

Время замедлилось. Шум толпы сверху стал глухим, словно я находилась под водой, и сквозь этот гул я снова услышала пение льда.

Если раньше оно казалось мне враждебным, то сейчас, когда силы покидали тело, а разум затуманивался болью, я услышала в нём структуру. Это была не просто музыка. Это был вопрос. Лёд спрашивал: «Кто ты? Почему ты сопротивляешься? Откуда ты пришла? Чего ты хочешь?».

Алая горячая кровь пульсирующими толчками вырывалась из ран, растекалась по льду, заставляя меня холодеть от ужаса. Я умираю? Неужели это всё? И больше ничего не будет? Я никогда не увижу солнечного света? Я никогда не почувствую тепло? Я так замёрзла!

Руки и ноги словно превратились в култышки, и я их уже не чувствовала.

Время замерло. Ведущая гончая зависла в прыжке, и тут я вспомнила слова Дориана: «Кровь фэйри поможет тебе».

Но как? Как она может мне помочь?

Я не чувствовала себя фэйри. Я простая девчонка. Или нет?

Во мне течёт древняя кровь этих страшных существ.

Но что имел в виду Дориан, когда сказал, что кровь фэйри поможет мне?

Гончая, ведущая стаю, приземлилась, припала к земле, готовясь к последнему броску. Пасть раскрылась, обнажая несколько рядов мелких и острых, как иглы, зубов.

У меня не было оружия. Не было сил бежать. У меня была только кровь бессмертных и умирающее тело.

Лёд пел всё громче. Гончая подобралась, и я поняла, что сейчас она бросится.

«Ответь ему», — шепнул внутренний голос, похожий на голос Дориана.

Я медленно опустила руку в лужу крови и закрыла глаза, перестав сдерживать дрожь, перестав бояться боли. Я сосредоточилась на музыке, на виолончельной ноте, которая требовала ответа.

Я открыла глаза, и из горла вырвался хриплый, ломающийся звук. Одновременно с этим я совершенно не думая о последствиях, бесстрашно схватилась окровавленной рукой за ближайший ледяной шип, торчащий из стены.

Лёд под моими коленями дрогнул.

Агрессивная трель оборвалась. Наступила тишина. Гончая замерла, её синие глаза полыхали.

Я продолжила петь. Голос крепчал, становясь чище. Кровь на льду и на руке начала светиться слабым сиянием. Свет пополз по трещинам, оплетая мои ноги, поднимаясь по стенам.

Шипы, торчащие из стен, начали медленно втягиваться обратно. Лёд больше не хотел убивать. Он узнал родную кровь. Он пел и разговаривал со мной.

Сверху, на трибунах воцарилась тишина. Фэйри не смеялись, молча наблюдая за мной.

Ну как же! Жертва, которая казалось, уже обречена, не бьётся в истерике, взывая о помощи. Она поёт!

Гончая зарычала, но её рык потонул в нарастающем гуле льда. Пол подо мной начал менять форму. Лёд вздыбился, создавая между мной и тварями прозрачную стену.

Теперь меня защищала ледяная преграда. За ней, рыча и царапая поверхность, бесновались гончие. Но момент нападения был упущен, и теперь, как они не старались, у них не получалось пробиться.

Я посмотрела вверх, сквозь толщу льда, ища серебряные волосы Дориана. Он стоял у самого края, и даже отсюда я поняла, что он внимательно за мной наблюдает.

Гончие бесновались, скребя когтями прозрачную поверхность, оставляя на ней белые царапины. Но преграда держала.

Я попыталась подняться, но мир тут же поплыл перед глазами. Головокружение накатило тяжелой волной, заставив меня снова рухнуть на колени. Я жадно хватала ртом воздух, пытаясь унять тошноту. В правом плече торчал ледяной шип, а в левой ноге, чуть выше щиколотки, чернело оперение стрелы. Древко было воткнуто под таким углом, что не цеплялось за вторую ногу, позволяя мне идти, но сейчас сил не было даже на это.

Я схватилась за древко и дёрнула. Боль обожгла такой ослепительной вспышкой, что я зашипела сквозь зубы, разжимая пальцы. Нет. Сама я её не вытащу. Руки предательски дрожали, силы иссякли.

Тогда я уперлась ладонью в пол, обхватила древко у самого основания и в отчаянии надавила вниз, пытаясь переломить. Раздался сухой треск. Стрела сломалась. Острый обломок остался внутри, но хотя бы конец стрелы перестал мешать.

Я перевела дыхание и посмотрела на плечо. Ледяной шип, залитый кровью, вошёл почти весь и сидел так глубоко, что вытащить его я бы не смогла при всем желании, просто не за что было ухватиться. Но я уже знала, что делать.

Я закрыла глаза, собирая последние крохи воздуха в легких, и тихо, надрывно пропела. Одна-единственная дрожащая нота, вибрирующая в самой груди. Это была мольба о помощи, обращенная к поющему льду.

Лёд отозвался. Воздух вокруг мгновенно стал ледяным, отчего у меня клацнули зубы, а тело затряслось, как в лихорадке, но я не остановилась, продолжая петь.

Через секунду послышался тонкий хрустальный звон. Шип в плече завибрировал в такт моей песне. Поющий лёд услышал меня: он мягко, почти осторожно вытолкнул чужеродный предмет из раны. Шип со звоном упал и тут же рассыпался льдинками, освобождая меня от мертвящего холода.

Кровь так и не останавливалась, она продолжала течь, стекала по ноге, капая на стерильную белизну ледяного пола. Удивительно, но каждая капля падала с тихим музыкальным звуком, перекликаясь с замирающим эхом моей песни.

Я подхватила мотив, добавляя в него вибрирующие обертоны. Лёд отозвался мгновенно и подхватил мелодию сначала тонким, почти не слышным гулом, а затем включился в композицию, превратившись в гигантскую резонирующую пластинку. Он запел ещё громче, его голос был пронзительным и чистым, словно звон тысячи хрустальных бокалов.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ледяной воздух обжёг лёгкие, но я не остановилась, продолжая петь.

Это была песня рождённая отчаянием и болью. Моя кровь пульсировала в такт каждому звуку, и лёд подхватывал каждую ноту, усиливая её и превращая в резонанс.

Стена дрогнула. Лёд начал менять форму, медленно, словно неохотно, подстраиваясь под мой голос. Ледяная преграда расступилась, открывая проход, которого раньше не было.

Я попыталась подняться, но все конечности словно одеревенели. Мир поплыл перед глазами, ноги подкосились, я рухнула бы обратно, если бы не успела упереться ладонью в ледяную стену. Лёд оказался неожиданно тёплым, почти горячим. Он пульсировал под пальцами, словно живой, и я почувствовала, как он вибрирует в ожидании следующей ноты.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Каждый дался с трудом. Стрела, застрявшая в ноге, впивалась в плоть при каждом движении, причиняя невыносимую боль.

Рана в плече пульсировала в такт моему сердцебиению. Я глубоко вздохнула и пошла вперёд, продолжая петь.

Лёд слушал.

Я пела ему о холоде предательства, который был пострашнее любой зимы. О похищенном брате, о погибших родителях, о дяде, который остался совсем один.

Мои обертоны были хриплыми и рваными, полными слёз, которые я так и не выплакала.

Лёд слушал.

Он не перебивал, не осуждал. Он лишь становился теплее под моей ладонью, впитывая мою скорбь, словно губка, и тихонько гудел в такт моему разбитому сердцу, разделяя тяжесть, которая его переполняла.

Я рассказала льду о своём страхе, о своём отчаянии, он тихо, едва слышно, вторил, словно успокаивая.

Я сделала шаг, и стены вокруг меня начали трансформироваться. Там, где раньше были тупики, открывались проходы. Коридоры изгибались, подстраиваясь под мой путь, сам лабиринт выстаивал для меня дорогу.

Я пошла вперёд, шатаясь и оставляя за собой кровавый след, поя всё громче и увереннее.

Я больше не боялась поющего льда, я разговаривала с ним, а он отвечал.

Я поделилась с ним своими мечтами и надеждами, он подхватил их чистым, прозрачным аккордом. В звучании не было фальши или осуждения, только идеальная гармония. Казалось, он знает мою душу лучше, чем я сама, и теперь наши голоса слились в единый дуэт, где каждая моя мысль находила бережный отклик.

Я свернула направо, потом налево, потом снова направо. Лабиринт больше не был ловушкой. Он стал моим проводником.

Впереди забрезжил серый тусклый свет метели.

Я вышла из тоннеля наружу и оказалась сбоку от арены, у подножия ледяных ступеней, ведущих наверх, к трибунам. Ветер ударил в лицо, обжигая щёки, снег забивался под одежду, но мне было всё равно.

Я стояла у подножия лестницы. Ступени были высокими, покрытыми инеем. Подняться по ним в моём состоянии было подвигом, но я сделала первый шаг.

Стрела, торчащая в ноге впилась ещё глубже, и я зашипела от боли, но не остановилась. Ещё шаг. Ещё один. Лёд под ногами был скользким и холодным, но он не пытался меня убить. Он просто был лестницей.

Я поднималась очень медленно, шатаясь и цепляясь пальцами за ледяные ступеньки, чтобы не упасть. Кровь капала с плеча, с ноги, оставляя алые пятна.

Алые пятна на белом — это так красиво! Теперь я пела об этом, о своей крови на снегу, но не словами, а нотами, и поющий лёд продолжал мне вторить, поддерживая и не давая упасть.

Я достигла верхней ступени.

Передо мной расстилался верхний ярус трибун. Фэйри сидели на своих местах, кто на подушках, кто на меховых подстилках. Их лица были бледными, а глаза — широко раскрытыми. Кто-то держал в руках кубки, кто-то — луки. Но никто не двигался.

Женщина в шубе из голубого песца медленно опустила хрустальную монету, которую подбрасывала, положив её на ледяную поверхность трибуны. Мужчина в накидке из чёрных перьев замер с луком в руках. Фэйри с мраморной кожей и копытами наклонился вперёд, вглядываясь в моё лицо.

Я распрямилась во весь рост и стояла перед ними раненая, окровавленная, шатающаяся от слабости, со стрелой в ноге и залитым кровью плечом.

Но я не опустила глаз.

Я выпрямила спину, насколько это было возможно, и подняла голову так высоко, что шея заныла от напряжения.

Я смотрела на них, оглядывая каждого, а они смотрели на меня.

Тишина была абсолютной. Только ветер выл, завывал между ледяными шпилями замка, и тихо падал снег, кружась в воздухе.

У самого края трибуны я увидела серебряные волосы. Дориан стоял, неподвижный, как статуя. Его лицо было непроницаемым, но в его глазах я увидела облегчение.

Женщина в шубе из голубого песца медленно поднялась с места. Её длинные ногти, покрытые серебряной пылью, блеснули в свете огней факелов, стоящих вдоль периметра. Она хищно и широко улыбнулась, обнажив острые мелкие зубки.

— Интересно, — произнесла она, и её звонкий голос разнёсся над трибунами. — Очень интересно.

Она сделала шаг вперёд и наклонила голову, изучая меня, как редкого жука.

— Ты думаешь, это победа? — её смех разлетелся холодными льдинками. — Ты думаешь, раз ты вышла из лабиринта, ты свободна? Охота не закончена, маленькая фэйри, она только началась.