Глава 5: От гарема до бизнес - класса

Я проснулась от собственной мысли. Она ворвалась в голову раньше, чем я успела открыть глаза: «Сегодня библиотека». Моргнула, прогоняя остатки сна, и уставилась в потолок. Золотые узоры на тёмно-синем фоне переливались в утреннем свете. Дорого. Богато. И главное моё.Вчерашний вечер прокрутился в голове быстрой нарезкой: покои Сайхана, дурацкий реверанс, от которого до сих пор щёки горят, прохладный хвост на ноге, разговор про дом и цену, и его «я открою». Эти два слова до сих пор сидели под рёбрами острым осколком. А потом меня привели сюда, я постояла посреди комнаты, хлопая глазами, потискала подушку, плюхнулась на кровать и всё. Провалилась в сон без сновидений.Тело гудело после вчерашнего напряжения, кажется, я даже во сне не расслаблялась до конца. Мышцы ныли сладко и тягуче, как после хорошей тренировки, хотя никакой тренировки не было. Было другое. Напряжение другого сорта.

Кровать была огромной. Нет, не так ОГРОМНОЙ. Я могла раскинуть руки в стороны и хоть бы хны, до краёв не достать. Балдахин из тёмно-синего шёлка свисал с потолка тяжёлыми волнами, перехваченный золотыми шнурами с кистями, которые чуть покачивались от моего дыхания. Я откинула одеяло, спустила ноги на пол, и чуть не замурлыкала. Снизу поднималось ровное ласковое тепло, и ступни благодарно расслаблялись. Мрамор, а греет.

— Сервис, — усмехнулась я.Комната встретила меня утром совсем иначе, чем вчерашним вечером. Тогда я была слишком вымотана, чтобы рассматривать детали. А сейчас...Высокие окна от пола до потолка заливало солнце. Стены из светлого камня с прожилками, я провела рукой, камень оказался гладким. Мебель из тёмного дерева с перламутром, как у него в покоях. Низкий столик у окна, кресла с подушками, высокий шкаф в углу. И ни одной решётки, запертого окна, или намёка на клетку.

— Красота, — выдохнула я и понеслась исследовать.

Первая дверь слева, я распахнула её и остолбенела. Это была не гардеробная, а мечта любой девушки. Целый магазин, напиханный в одну комнату. Шкафы до потолка ломились от платьев: шёлк, бархат, лён, какие-то ткани, названий которым я не знала, но они переливались в свете, как рыбья чешуя. Всех цветов и фасонов. Глаза разбегались. На нижних полках аккуратными рядами стояла обувь: сандалии, туфельки, мягкие тапочки. Расшитые бисером, с ремешками, с пряжками. Всё новое, всё моё, и всё по фигуре, будто меня тут сто лет знают.

— Ничего себе, — пробормотала я, проведя рукой по шёлку. — Когда они успели? Я же только вчера...Сдёрнула с вешалки алое платье, ткань скользнула по телу, прохладная и гладкая, как вода, обтекая плечи, грудь, бёдра. В нём хотелось сразу крутануться, сделать сальто, проверить, как полетит подол. Из соседнего отделения выглянули сандалии на плоской подошве, с мягкими ремешками, увитыми мелкими блёстками. Я сунула в них ноги, затянула ремешки до середины икры, так, чтобы чувствовать себя нарядной, но не спотыкаться на каждом шагу.— Идеально.

Вторая дверь вела на балкон. Я ступила на него и вдохнула полной грудью, глубоко, до самого дна лёгких, будто хотела напиться этим воздухом. На миг даже захотелось раскинуть руки в стороны и заорать во всю глотку: «Свободу попугаям!» Прямо как в том старом фильме, который мы с папой смотрели сто раз. Он всегда ржал, а мама говорила, что у нас странное чувство юмора.

Я хихикнула про себя, представив, как стражники внизу роняют копья, а наложницы в гареме крестятся (если они вообще умеют креститься). Хорошо, что вслух не заорала, а то мало ли, вдруг у них тут за такие выходки полагается какой-нибудь изысканный способ казни? Например, утопление в розовом сиропе. Но внутри всё равно все пело: свобода, настоящая.

Внизу расстилался сад, не гаремный, с фонтанами и беседками, а дикий, с высокими деревьями и извилистыми тропинками, заросшими травой. Где-то вдалеке блестела вода, настоящий пруд, а может даже озеро.

— Хорошо... — выдохнула я, облокотившись на нагретый солнцем камень перил.Ветер трепал волосы, забирался под платье, щекотал кожу. И тут же мысль, острая, как лезвие, полоснула по сознанию. А почему он сразу меня сюда не поселил? Серьёзно. У него есть такие покои, отдельные, шикарные, с балконом, гардеробной и тёплым полом. Почему я первую ночь провела в гареме? Зачем был этот спектакль с «особой гостьей»? Хотя про спектакль он вроде как объяснил...

Нахмурилась, вцепившись в перила. Пальцы побелели. Варианты? Пожалуйста. Давай, мозг, включайся. Ты же у меня цирковой, привыкший к быстрым решениям. Может, у них тут система лояльности, как в авиакомпаниях? Сначала эконом-класс, гарем, общий котёл, а после первого перелёта апгрейд до бизнес-покоев? Или это такой тест-драйв: выдержишь гарем получишь отдельную квартиру? А может существует закон: «Никаких отдельных покоев, пока гостья не докажет, что не сбежит при первой возможности»?

Бред, конечно. Но что ещё думать? А может...Я зажмурилась, и вдруг воспоминание ударило наотмашь, под веками вспыхнули оранжевые круги. Он же сказал. Чётко сказал. В тот самый первый вечер, когда я очнулась в его бассейне.Отведите гостью в западное крыло. Личные покои. Никто не должен к ней приближаться. Она под моей личной защитой.

Личные покои. Западное крыло. Я даже запомнила, потому что подумала тогда: «О, у них тут крылья, как в отеле». А проснулась я в гареме. Как? Почему я сразу об этом не вспомнила? Когда открыла глаза в той первой комнате, когда искала выход и осматривала комнату? Я мысленно дала себе подзатыльник. Звонкий такой, смачный.А потому что стресс, Мия. Потому что ты сутки в себя приходила после падения в другой мир. Мозг кипел, ты выживала, а не воспоминания листала. Нормально, что не вспомнила. Ты не тупая, ты живая. Но сейчас вспомнила. И теперь вопрос ребром. Если он приказал отвести меня в западное крыло, почему я оказалась в гареме? Кто-то ошибся? Перепутал? Или...

Мысли споткнулись, не желая додумываться до конца. Или кто-то решил иначе... Нет. Слишком параноидально. Слишком похоже на дешёвый детектив. Наверняка просто накладка. Дворец большой, приказы передаются через столько рук, что могли и перепутать. Кто-то не так понял,не туда повёл, или просто решил, что «особая гостья» должна быть с остальными женщинами.

Но если это была ошибка... интересно, тому, кто ошибся, уже оторвали голову? Или у них тут гуманнее, просто ссылают в пустыню без воды? Ладно, не моя проблема. Я здесь вообще-то случайно. Пусть сами разбираются со своей бюрократией. Хотя... обидно, если честно. Могла бы с первого дня в раю жить. С балконом, гардеробной и ветром. А жила в гареме, где на меня косились, как на таракана в тарелке с супом.

Эх, гадать бесполезно. Спрошу прямо, если случай подвернётся. А пока... пока у меня библиотека, порталы и надежда вернуться домой. Но внутри всё равно свербело. Маленький червячок сомнения, который обещал вырасти в большую змею, если не найти ответ. В животе громко заурчало, как трактор, который заводится с утра пораньше, чтобы пахать. Я даже прижала ладонь к животу, но он только обиженно булькнул в ответ: мол, корми, хозяйка, нечего тут ладошками затыкать.

— Ладно, — сказала я вслух. — Сначала завтрак. Потом библиотека и змеиные заговоры. Всё по плану.Когда я вернулась в комнату, на столике у окна уже стоял поднос, рядом с ним застыла молоденькая нагиня с бледно-зелёной чешуёй на хвосте, чешуя переливалась в утреннем свете, как перламутр, и чуть подрагивала, выдавая волнение. Глаза огромные, испуганные, как у оленёнка, который впервые вышел на опушку и не знает, то ли бежать, то ли замереть.

— Доброе утро, госпожа, — пролепетала она. — Я Мирра. Меня прислали заботиться о вас.

— Привет, Мирра.Я плюхнулась в кресло, подхватила пальцами дольку какого-то фрукта, похожего на манго, и попробовала. Вкусно. До мурашек. Сок потёк по пальцам, липкий и тёплый, и я облизала их, пока никто не видел.— Не стой столбом. И не называй меня госпожой. Я Мия.

— Но... мне нельзя...— Можно, — отрезала я с набитым ртом. — Я разрешаю. Моя комната, мои правила.Мирра замерла в нерешительности. Её хвост дрогнул, кончик чуть приподнялся и снова опустился, кажется, она пыталась улыбнуться, но не знала, разрешено ли ей вообще такое счастье.Я отхлебнула из чашки, вкус был мятный, с лёгкой горчинкой. Тёплая волна прошла по пищеводу, растеклась в желудке, и трактор внутри довольно затих. Кружка приятно грела ладони, и невольно сжала её чуть крепче.

— Мирра, — спросила жуя. — А император.., он часто так делает? Ну, переселяет гостей в отдельные покои, следит за комфортом?

Мирра замялась, хвост её нервно дёрнулся, чешуя на кончике встала дыбом и тут же опала, будто ёжик, который передумал пугаться.

— Я... не знаю, госпожа. Я здесь недавно. Но...,— она запнулась, покосилась на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и добавила шёпотом. — Говорят, что таких, как вы... никогда не было.

— Таких, как я, — усмехнулась я. — Людей ?

— Да, госпожа.Я вздохнула. Понятно. Ничего не понятно. Как обычно, в общем-то. С момента моего приземления в этот дурацкий бассейн «понятно» было только одно: надо держаться поближе к стеночке и подальше от хвостов. Хотя с хвостами, как показала практика, сложнее всего. Они сами находят дорогу к твоим ногам, обвиваются, ластятся, и попробуй убеги, когда чешуя скользит по коже, а внизу живота разливается липкое, тёплое, совершенно неуместное...

Стоп. Не думать.Откусила последний кусок лепёшки, запила остатки одним долгим глотком. Всё. Хватит. Попа и так уже отсижена до состояния блина, а портал сам себя не нарисует. Дорога домой не постелется. Надо двигаться.

Упёрлась ладонями в подлокотники, оттолкнулась и вскочила. Легко. Пружинисто. Тело после еды довольно урчало, мышцы слушались с удовольствием, спасибо годам тренировок, хоть что-то в этой жизни не подводит. Развернулась к Мирре.

— Так, — сказала я. — Мне нужно в библиотеку, а я без понятия, где она. Проводишь?

— Я? Но я... мне нельзя покидать эти покои..., — её хвост заметался по полу,чешуя мелко подрагивала, выдавая панику с головой.

Я нахмурилась.

— В смысле нельзя? Ты в тюрьме или просто режим такой строгий?

Мирра замялась.

— Никто не говорил, что нельзя. Но..., — она запнулась, поджала губы. — Никто и не разрешал. Я должна быть здесь. Для вас.

Последние два слова выпалила и сразу спрятала взгляд. Щёки её порозовели, оказывается, нагини тоже краснеют. Или это просто чешуя так играет на свету? Вот так сидишь и гадаешь: то ли у девушки смущение, то ли у меня с головой уже не всё в порядке. Хотя с головой у меня как раз всё в порядке, это с миром вокруг явно какие-то перекосы. Да уж, ну и обычаи у них тут... хотя чему я удивляюсь? В мире, где люди легенда, всё будет странным.

— Для меня, — усмехнулась я. — А если я без тебя заблужусь в этих коридорах и сгину навеки? Будешь тут сидеть и ждать у моря погоды? Море, кстати, есть в вашем мире? Или только бассейны для падающих людей?

Нагиня молчала, только смотрела растерянно и моргала.

— Ладно. Слушай. Ты сейчас пойдёшь со мной. Если кто спросит я приказала. Личная просьба единственного человека в этом змеином царстве, — я выдержала паузу. — Это же статус, нет? Прикрывает?

Мирра заколебалась. Я видела, как в её глазах борются страх и желание: страх нарушить правила, которое никто не писал, но все почему-то знают, и желание... что? Просто выйти за дверь? Быть полезной? Потом в глазах мелькнула улыбка. Робкая, как первый подснежник, который пробивается сквозь снег и сам не верит, что имеет право.

— Хорошо, госпожа Мия, — выдохнула она. — Только если вы скажете, что приказали сами.

— Считай, что приказала.

Мирра метнулась к двери, хвост волочился за ней, мягко шурша по ковру, а я на секунду задержалась перед зеркалом. Из гладкой глубины на меня смотрела девушка в алом платье. Розовые волосы торчали в разные стороны, буйство, а не причёска. Я пригладила их ладонями, но они только обиженно взлохматились ещё сильнее.

— Ну что, Мия, — шепнула я своему отражению. — Ты хотела приключений? Получи. Теперь иди ищи свой портал.

Я подмигнула себе, отражение подмигнуло в ответ, наглая морда.

— Веди, Мирра. Курс библиотека.

Мы вышли из комнаты и зашагали по коридору. В первый раз, когда меня вели в гарем, я была никакая, едва ноги передвигала, глаза слипались, и всё плыло перед ними, как в аквариуме. А вчера, когда шла к императору, было вообще не до декора: сердце в пятки уходило, коленки дрожали, только бы не опозориться и не ляпнуть лишнего. Сейчас наконец-то можно было рассмотреть всё как следует.

Стены здесь были светлые, с золотыми прожилками, которые вились по камню, как тонкие змейки, и вдоль них тянулись длинные панно: змеи, деревья, какие-то сцены из жизни. Я засмотрелась на одно: две фигуры с переплетёнными хвостами, над ними солнце с лучами-змейками, и каждый лучик закручивался в спираль на конце. Красиво. И вдруг стоп. Я уже видела этот рисунок. Тогда, в первый вечер.Я плелась за стражником, мы остановились прямо у такого же панно. Стражник о чём-то переговорил с кем-то, я даже не разглядела, кто это был, помню только смутный силуэт, тень на стене. Они пошептались, голоса тихие, шипящие, стражник кивнул, и мы пошли дальше. Я тогда не придала значения, ну мало ли, смена караула, приказы какие.Не тогда ли всё и решилось? Не тот разговор отправил меня не в отдельные покои, а в гарем? Я тряхнула головой так, что розовые пряди хлестнули по щекам. Мия, стоп. Как там говорят? Не накручивай себя, пока петух в жопу не клюнул, может, это просто муха села...— Всё хорошо, госпожа? — голос Мирры ворвался в мои мысли, она обернулась, хвост замер на секунду, кончик приподнялся в вопросе.

— Да, — я попыталась улыбнуться. — Просто задумалась.Мирра коротко кивнула и скользнула дальше, а я двинулась следом, не сводя глаз с её хвоста. Он вился лёгкой волной, чешуя поблёскивала в солнечных лучах, и на миг мне показалось, что я иду за русалкой, которая забыла море и теперь водит людей по коридорам змеиного дворца.За плавным поворотом мы оказались у двери. Она была огромной. Чеканные змеи обвивали створки, их тела переплетались, расходились и снова сходились в замысловатом узоре, который хотелось разглядывать бесконечно, находя всё новые и новые детали, вот чешуйка, вот изгиб, вот раздвоенный язычок. Я подошла ближе. Провела рукой по дереву, гладкое, почти бархатистое на ощупь.— Это она?— Библиотека, госпожа, — тихо ответила Мирра. — Дальше я не пойду, сюда имеют доступ только избранные.Библиотека. Интересно, он там? Уже ждёт меня? Сердце предательски ёкнуло. С чего ему меня ждать? У него империя, советники, тысяча дел поважнее, чем сидеть в библиотеке и караулить человечку. Я мысленно закопала эту мысль поглубже, туда, где у нормальных людей хранятся страхи, а у меня, видимо, теперь хранится вот это. Закопала и притоптала.Тишина вокруг стала такой плотной, что закладывало уши, и в этой тишине я вдруг поймала себя на мысли: я боюсь. Не так, как вчера перед встречей с Сайханом, там был мандраж, адреналин, бабочки в животе и «лишь бы не опозориться». А сейчас другой страх. Глубокий. Древний. Как будто за этой дверью меня ждёт не просто ответ, а что-то, что изменит всё. Раз и навсегда.Боюсь его встретить или боюсь, что не встречу? Боюсь, что ничего сегодня не получится, или что получится, и тогда придётся прощаться с этим миром, с дворцом, и этими дурацкими хвостами или с ним? Чёрт. В голове такая каша, хоть ложкой ешь. И пальцы на двери мелко подрагивают, а во рту пересохло.Вдох. Перед глазами мама на кухне, режет лук и улыбается чему-то своему. Выдох. Папа смеётся над своей же шуткой, запрокинув голову, и морщинки вокруг глаз собираются лучиками. Ещё вдох. Запах опилок, конюшни, пота и кулис, Серёжа улыбается и кивает: «Давай, Мия, я поймаю». Всё это так близко, так возможно, что кружится голова. Я даже улыбнулась, размечтавшись, и на миг показалось, что стоит только шагнуть и я там.

И тут же себя оборвала. Папа всегда говорил: «Не радуйся раньше времени, судьба не любит, когда ей в рот заглядывают». Рано петь дифирамбы. Сначала книги, потом ответы, потом дом. По порядку. А про него... про него подумаю потом. Когда голова остынет и сердце перестанет колотиться где-то в горле.

Обернулась к Мирре. Она стояла чуть поодаль, чешуя на кончике мелко подрагивала, выдавая волнение, но глаза смотрели на меня с таким выражением, будто провожала в опасное путешествие. В них было и восхищение, и страх, и надежда, и ещё что-то тёплое, почти материнское, хотя какая из неё мать, она же сама ребёнок.— Жди здесь, — сказала я. — Если через час не вернусь... ну, не знаю. Пришли спасателей. Или цветов на могилу.

Мирра слабо улыбнулась, уголками губ, то ли шутку не поняла, то ли просто хотела поддержать, но глаза её оставались серьёзными. Хвост на секунду замер, а потом кончик чуть качнулся в знак согласия, мол, запомню, госпожа, и цветы принесу, если что.Я повернулась к двери. Вдохнула поглубже, будто перед прыжком под купол, когда внутри всё сжимается, а потом отпускает, и ты летишь. Уперлась ладонями в дерево. Толкнула. И шагнула внутрь. Коридор, Мирра, солнечный свет всё исчезло. Осталась только я, а передо мной открылся зал, уходящий вперёд так далеко, что края терялись в полумраке. Всё вокруг было забито книгами. Тысячи. Сотни тысяч. Миллионы. В воздухе висела пыль, она медленно кружилась в косых лучах света, которые пробивались откуда-то сверху.

— Ничего себе, — выдохнула я, голос прозвучал глухо и сразу утонул в тишине.

Шаг. Ещё шаг. Подошвы сандалий тонули в пыли, мягко, беззвучно. Я оглянулась: на полу оставалась цепочка следов, единственное доказательство, что я вообще здесь есть.— Ау? — позвала я шёпотом. — Есть кто живой?

Тишина.

— Ну, библиотека без библиотекаря, как цирк без клоунов, — сказала я уже громче, чтобы хоть немного разогнать эту гнетущую пустоту. — Вроде работает, а чего-то не хватает. Адреналина, например. Или музыки....

Тут из-за дальнего стеллажа донёсся звук. Скрипучий, ворчливый, похожий на шорох старого пергамента, если бы пергамент умел возмущаться:

— Кто здесь шумит? Кто нарушает покой? Кто...Из-за стеллажа выплыл (другого слова не подберу) наг. Старый. Очень старый. До скрипучести. Чешуя у него была тёмно-серая, с серебристыми прожилками, как у рыбы, которая сто лет пролежала во льду, и вся в мелких царапинах. На спине, там, где у людей лопатки, чешуя стёрлась почти до кожи, видно, любил прислоняться к стеллажам. На носу очки в тяжёлой оправе. Хвост волочился за ним еле-еле, с явным усилием, оставляя за собой ровную полосу.Наг остановился, увидел меня и его глаза (мутные, с вертикальными зрачками, которые, кажется, уже плохо фокусировались) полезли на лоб. Он замер. Я замерла. Ну тоже, на всякий случай. В цирке говорят: если не знаешь, что делать, делай вид, что так и задумано. Я задумала замереть. Очень убедительно.— Ты... ты... — он ткнул пальцем с длинным, чуть пожелтевшим когтем. Палец дрожал, и вместе с ним подрагивал кончик хвоста, выписывая на полу нервные загогулины. — Ты кто такая?

— Мия.Я улыбнулась и даже слегка присела в книксене, чисто автоматически, от нервов. Ноги в сандалиях сами собой сделали «плие». Потому что когда на тебя пялится полуторатысячелетний змей с выпученными глазами, хочется или провалиться сквозь землю, или изобразить вежливость. Я выбрала второе.— Ног... две... — бормотал он, загибая пальцы. — Руки две... Хвоста нет... Глаза круглые, зрачок круглый... Не может быть... Не может быть...Он подплыл ближе, я инстинктивно отступила на полшага, но упёрлась спиной в стеллаж. Корешки книг впились в лопатки, запах старой кожи и пыли стал резче.

— Может, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вообще-то в библиотеку пришла. Книжки почитать. Про порталы, возвращение домой, всё такое. Император разрешил.

При упоминании императора старикашка дёрнулся, будто его током ударило.

— Император? Разрешил? Тебе?

— Ага.

Он прищурился. Медленно так, изучающе, будто пытался разглядеть на моём лице следы лжи. И видимо, что-то всё-таки нашёл, потому что в следующую секунду он как заорал:— Врёшь! Император не пускает посторонних в библиотеку. Здесь хранятся тайны тысячелетий! Древние знания! Секреты мироздания! Карты порталов! Ритуалы перехода! А ты... ты... женщина! И потому тебе в библиотеку нельзя!Последние слова он выплюнул с таким презрением, будто я пришла не книги читать, а нагадить на древние фолианты. Я даже опешила. Руки сами собой упёрлись в бока.

— Чего-чего? Женщинам нельзя? Это ещё почему?— Потому что! — отрезал он таким тоном, будто это всё объясняло. Даже хвост его взметнулся и застыл вопросительным знаком, подчёркивая важность момента. — Женщины теряют голову от знаний! У них от этого хвосты отваливаются!

Я моргнула. Раз. Два. И тут до меня дошло.

— У меня нет хвоста, — сказала я и для убедительности повернулась к нему спиной, демонстрируя абсолютно гладкую поясницу.Он посмотрел на мою поясницу и скривился так, будто я призналась в смертном грехе.

— Но голова-то на месте! — рявкнул он, и хвост его дёрнулся, сбивая книгу с соседнего стеллажа. — Значит, терять есть чему!

— Логика у вас, конечно, — пробормотала я, но он уже завёлся, замахал руками (и хвостом заодно).

— Вон! Вон отсюда! Я позову стражу! Я...

— Да не шумите вы, — перебила я, примирительно поднимая ладони. — В библиотеке должна быть тишина, а у вас тут, между прочим, акустика, каждое слово эхом бьёт. Весь дворец сбежится.

Старик после моих слов аж задохнулся от возмущения. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Только рыбы обычно молчат, а этот ещё и хрипел, и хвост его нервно дёргался, смахивая пыль с пола, вокруг нас уже образовалось чистое пятно.— Ты... ты... нахалка! — наконец выдавил он, грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина. — Я полторы тысячи лет храню эту библиотеку! Полторы тысячи! Меня боялись императоры! Меня уважали мудрецы! А ты...

— Керрот, — раздался низкий, спокойный голос за моей спиной. — Оставь нас.Керрот дёрнулся так, будто его хвост прищемили дверью. Очки снова съехали на кончик носа, рот открылся и закрылся, не издав ни звука. Он бросил на меня последний взгляд: смесь ужаса, обиды и недоумения («ты правда знакома с императором?»), и буквально испарился за ближайшим стеллажом.

Я осталась одна.

Ну, не совсем одна.

Я физически чувствовала его взгляд, между лопаток защипало, по позвоночнику пробежал табун мурашек, и все они, кажется, строевым шагом направились вниз, к пояснице, которая вдруг стала невероятно чувствительной даже под тканью платья. Я даже дышать старалась тише, чтобы не выдать, что вообще живая. Глупо, конечно. Он и так знает.

— Ты так и будешь стоять ко мне спиной? — спросил император.

Голос низкий, спокойный, но в этом спокойствии столько власти, что колени слабеют. Не от страха. От другого. От того, что я даже назвать боюсь. От него.Обернулась.

Сайхан стоял в проходе между стеллажами, и библиотечный свет, зеленоватый, как вода в сумерках, обтекал его фигуру, делая её почти нереальной. Белые волосы чуть серебрились на висках, глаза сегодня были цвета балтийского льда, прозрачно-серые, с тёмной глубиной зрачков. Одет просто тёмная рубашка, распахнутая у ворота, никаких императорских регалий, никакой позолоты. Но хвост... хвост был при параде. Чешуя переливалась белым золотом с желтыми искрами, и кончик его лениво подрагивал, выписывая в воздухе невидимые узоры. Он улыбнулся. Медленно. Опасно.

— Я думал, ты отсыпаешься.

— Отсыпаться я буду дома. — выдавила я и сама удивилась, как дерзко это прозвучало.— Ты обещал показать библиотеку.Хвост его дёрнулся. Резко, как от удара током. Раз, потом второй и замер.— Обещал.Он чуть склонил голову, глядя на меня из-под ресниц. Взгляд задержался на мне, на секунду дольше, чем нужно, и, не дожидаясь ответа, Сайхан плавно повернулся, кивнув куда-то вглубь зала.

— Идём.

Путь к запретным полкам

Хвост скользнул по полу, сметая пыль, и Сайхан двинулся вперёд, даже не проверив, иду ли я. Наглость, конечно, космическая. Но я зашагала следом, потому что, во-первых, библиотеку надо осваивать, а во-вторых, спорить с ним себе дороже.Стеллажи здесь были высоченные, под самый потолок, и между ними вились узкие лестницы, которые, кажется, росли прямо из стен. Книги в кожаных переплётах, свитки в футлярах, какие-то шкатулки с непонятными символами. И пыль. Много пыли. Золотистой, тяжёлой, она медленно кружилась в воздухе, оседала на плечи, волосы, ресницы. Я чихнула. Тихо, в кулак. Но он всё равно услышал, хвост дёрнулся, будто смеётся.

— Тут можно заблудиться, — вырвалось у меня.

— Можно, — не оборачиваясь, ответил Сайхан. — Некоторые мудрецы специально прятались здесь, чтобы их не нашли. Говорят, один до сих пор бродит где-то между шестым и седьмым стеллажами. Питается пылью и мудростью.

— А ты проверял?

— Я предпочитаю не бродить, а знать, где что лежит, — он остановился у массивного стеллажа, провёл пальцем по корешкам.— Это экономит время.

— И добавляет очков к важности, — буркнула я себе под нос.

— Что?

— Ничего. Красиво тут.Он хмыкнул, то ли поверил, то ли сделал вид, но хвост дёрнулся, явно расслышал.

— Ты первая, кто говорит «красиво», а не «сколько же тут пыли».

— Пыли тоже много, — честно сказала я. — Но красиво, как в музее, где всё можно трогать, но боязно.

— Трогай, — разрешил он. — Здесь всё можно трогать. Кроме одного стеллажа в дальнем конце.

— А что там?

— Ядовитые книги.

— Книги? Ядовитые?

— Некоторые знания опасны просто при прикосновении. Их прячут подальше, — он снова двинулся вперёд. — Тебе туда рано.

— А когда будет не рано?

— Когда перестанешь задавать столько вопросов.

— Это вряд ли, — вздохнула я.

Мы прошли ещё немного, я насчитала семь стеллажей, три лестницы и одну высохшую мышь в углу (надеюсь, высохшую, а не спящую), дальше зал расширился. Мы вышли на небольшую круглую площадку, залитую светом, в потолке было огромное окно, и солнечные лучи падали вниз золотыми колоннами. В центре площадки стояло кресло. Огромное, тёмное, с высокой спинкой, резными подлокотниками и грудой подушек рядом. Подушки были разбросаны как попал, было видно, тут кто-то уже нежился.

— Располагайся, — кивнул Сайхан на кресло.

Я уставилась на него. Потом на подушки. Потом снова на него.

— А ты?

— А что я?

— Ты куда сядешь?

Он медленно обвёл взглядом пространство, приподнял бровь. Хвост его лениво качнулся.

— Вообще-то это моё кресло, — сказал он с подчёркнутым терпением. — Я собирался сидеть в нём. Но если ты настаиваешь на том, чтобы занять его целиком...

— Нет! — перебила я. — Я не настаиваю! Я просто... — ткнула пальцем в кресло, потом в подушки, потом куда-то в сторону. — А куда мне тогда?

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Я даже заёрзала под этим взглядом, хотя стояла на месте. Потом уголки его губ дрогнули.

— Мия, — сказал он. — В этом кресле легко поместятся двое. Если, конечно, один из них не будет брыкаться и пытаться сбежать при каждом удобном случае.

— Ты... предлагаешь мне сесть с тобой в одно кресло?

— Я предлагаю тебе сесть. Куда выбирай сама. Подушки на полу для тех, кто любит помедитировать. Кресло для тех, кто предпочитает комфорт. И компанию.Опустился в кресло, откинулся на спинку, хвост устроился рядом. С этой своей убийственной ухмылкой, которая говорила: «Ну давай, я посмотрю, что ты выберешь».Замерла, прикидывая варианты:

Сесть на подушки, то есть на пол, как провинившаяся школьница. Он сверху, я снизу. Унизительно. Плюс пыль, и вообще через пять минут затечёт шея смотреть на него снизу вверх. Либо сесть в одно кресло с ним, где наши бока будут соприкасаться, а его хвост обвивать подлокотник, и, возможно, мою ногу заодно, чисто случайно. Я буду чувствовать каждое его движение, дыхание, взгляд.

— А варианта принести второе кресло у вас тут не предусмотрено? — спросила я на всякий случай.

— Предусмотрено, — кивнул он. — Второе кресло в крыле, где живут советники. Я могу послать за ним, — он сделал паузу, давая мне осознать. — Это займёт часа два. Ты подождёшь?

Зараза. Знал ведь, что я не соглашусь два часа тут торчать, пока какой-нибудь сонный стражник тащит кресло через весь дворец. Или не знал? Очень похоже на блеф, но проверять не хотелось. Выдохнула, подошла к креслу и плюхнулась на свободную половину. Подушки подо мной вздохнули, пух, наверное, или что там у них.Кресло было огромным. Правда. В нём реально можно было сидеть вдвоём, не касаясь друг друга, если сильно постараться. Я старалась. Вжалась в подлокотник, выпрямила спину, сложила руки на коленях, ну прямо примерная девочка на выданье. Но даже так я чувствовала его. Не тепло, у нагов, кажется, температура ниже человеческой, но что-то другое. Волна присутствия, что ли.

Я покосилась на его хвост, тот лежал на подушках с невинным видом, но кончик чуть подрагивал в такт его дыханию? Или просто так? Я готова была поклясться, что он знает, что я на него смотрю, и специально дразнится. Сайхан даже бровью не повёл. Просто протянул руку к столику рядом, взял свиток, развернул и положил так, чтобы нам обоим было видно.От него пахло сандалом и ещё чем-то, может, этими древними книгами, может, просто им самим. Запах оседал на языке, сладковатый, чуть горьковатый, пряный.

— Я отобрал для тебя легенды, — сказал он. — Древние тексты, где люди миф. Посмотрим, что из этого может пригодиться.

Я покосилась на свиток, там были какие-то рисунки, символы, витиеватые надписи на змеином. Буквы извивались, как живые.

— А ты переведёшь? — уточнила я.

— Затем я здесь и сижу.

Он подвинулся чуть ближе, скрипнула подушка. Я вжалась в подлокотник.

— Ты всегда так... напряжённо сидишь в креслах? — осведомился он, не поднимая глаз от свитка.

— Я сижу нормально.

— Ты сидишь так, будто собираешься стартовать на край света при первой возможности.

— А вдруг придётся?

Он поднял глаза. Один уголок губ дрогнул.

— Мия, если бы я хотел тебя съесть, я бы не стал ждать, пока ты уютно устроишься в кресле.

— А чего бы ты тогда ждал?

— Когда ты перестанешь быть такой забавной.В голове пронеслось минимум пять вариантов ответа. Я даже губы приоткрыла, чтобы запустить первый попавшийся в сторону «а ты когда перестанешь быть таким самоуверенным», но он уже отвернулся к свитку. Просто взял и отвернулся. А я осталась с этим дурацким «а ты» на языке, которое теперь некуда девать, только проглатывать обратно вместе с гордостью.Осторожно, стараясь не дышать, покосилась на его профиль. Белые волосы, чёткая линия челюсти, длинные ресницы, у мужиков вообще бывают такие длинные ресницы? и губы, чуть приоткрытые, когда он читал про себя.

Красивый. Змей.

И ведь знает же, что красивый. Пользуется. Как оружием массового поражения. Сидит тут в своей распахнутой рубашке, читает древние свитки, ресницами хлопает.

Я уставилась в свиток перед собой, делая вид, что меня жутко интересуют древние каракули. Но краем сознания всё ещё прокручивала те пять вариантов, которые опоздали родиться. Может, ещё не всё потеряно? Вдруг он ещё спросит что-нибудь? Или поднимет глаза? Или этот его хвост снова куда-нибудь полезет? Тогда я буду во всеоружии. Выдам ему. Всё выдам. И «самоуверенного», и «ничего не понимаешь», и ещё сверху добавлю. Я даже дыхание задержала на всякий случай, чтобы быть готовой стартануть в любую секунду.— Там написано про рыб.Спокойный, невозмутимый голос императора выдернул меня из мыслей.

— На той части, которую ты так старательно изучаешь, — пояснил он. — Про рыб. Которые светятся в темноте и меняют пол, если захотят. Очень познавательно, но к людям отношения не имеет.Я почувствовала, как краска заливает шею, предательская, горячая, совершенно неуместная. В ушах зашумело, будто внутри включился крошечный вентилятор. Рыбы! Я пялилась на рыб!Медленно, с чувством собственного достоинства (которое только что растоптали и прошлись по нему хвостом), подняла на него взгляд.

Он смотрел на меня. В упор. И улыбался. Вот же...

— Я просто... привыкала к шрифту, — выдавила я.

— К шрифту?— Ну да. У вас тут буквы как змеи, всё время извиваются.Прямо как твой хвост, когда ты доволен, мелькнуло в голове, я прикусила язык и слава всему, вслух ляпнула другое.— Глаза разбегаются.

— А, — он кивнул с самым серьёзным видом. — Понимаю. Тяжело читать, когда буквы не хотят стоять смирно. У нас это считается признаком хорошего стиля.

— У вас многое считается признаком хорошего стиля, — буркнула я. — Например, сидеть в кресле с посторонними и читать им лекции про рыб.— Во-первых, ты не посторонняя. Ты моя гостья.Голос его при этом понизился на полтона, стал гуще, и в ту же секунду кончик его хвоста скользнул по моей лодыжке. Чешуя слегка коснулась открытой кожи над сандалией. Я дёрнулась, но хвост уже уполз обратно, устроился на подушках с невинным видом, будто ничего и не было.— А во-вторых, это была не лекция про рыб. Это был намёк, что если ты хочешь найти дорогу домой, тебе стоит смотреть на свиток, а не на меня.Я аж задохнулась от возмущения. Ах ты ж... змеюка подколодный. Чешуйчатая морда императорская. Ползучее величество. Самовлюблённый удав. Не смотрела я на тебя! Ну... ладно, смотрела. Ну... если только чуть-чуть. Самую малость. Чисто случайно. Краем глаза. Ладно, прицельно. Но это ничего не значит!— Я не на тебя смотрела, — соврала я, ни моргнув и глазом. — Я... задумалась.

— О чём?

— О рыбах.Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Хвост лениво качнулся, сметая пыль с подлокотника. Пылинки закружились в золотистом свете, падающем сверху, и на секунду мне показалось, что я вижу, как они танцуют.

— Ты врёшь, — констатировал он с явным удовольствием.

— Я никогда не вру.

— Ты врёшь постоянно. И делаешь это так очаровательно, что я даже не хочу тебя останавливать.— Очаровательно? — я фыркнула в свиток. — Ладно, читай давай. Про людей. А не про рыб.

Он хмыкнул, но послушно перевернул свиток и ткнул пальцем в другой кусок текста.

— Вот здесь. Легенда о первом человеке, который якобы упал с неба и разбился. Наги собирали его по кусочкам три дня, но так и не смогли собрать обратно, слишком хрупкий был материал.

— Оптимистично, — прокомментировала я. — А кто-нибудь из людей вообще выживал в ваших легендах?— Выживал, — он перевернул ещё один свиток, пергамент тихо шелестел,— Вот, например, история о женщине, которую наг полюбил так сильно, что превратил в нагиню, чтобы она могла жить с ним вечно.

— Превратил? — переспросила я. — Это возможно?

— В легендах да. В реальности... — он пожал плечом, и хвост его дёрнулся, будто эта тема была ему неприятна. — Никто из ныне живущих не видел такого своими глазами. Люди для нас миф, легенда, сказка, которую рассказывают детям на ночь. Если это и случалось, то тысячи лет назад.

— А как именно это происходит в легендах?

— По-разному, — он усмехнулся. — Где-то пишут, что нужно провести сложный ритуал в полнолуние. Где-то что достаточно просто искренне полюбить. Древние любили приукрашивать.

— То есть точного рецепта нет?

— Если бы был, — он посмотрел на меня с лёгкой насмешкой. — Об этом знали бы все. Такое не скроешь.

— А ты бы хотел? Ну, иметь такую возможность?

Сайхан задумался. По-настоящему задумался, я видела, как ушли куда-то вглубь его глаза, пальцы, всё ещё сжимающие свиток, чуть разжались.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Превращать кого-то против воли жестоко. А по доброй воле... кто согласится менять свою природу ради другого?

Он замолчал. И в этой тишине я вдруг осознала, как близко мы сидим. Моё плечо в миллиметре от его. Тепло от его тела, касалось моей руки, и от этого по коже бежали мурашки, которые я никак не могла остановить. Хвост его вдруг чуть шевельнулся, всего на пару сантиметров. Приблизился к моей ноге. Замер. Предупреждение? Обещание? Я не знала. Но сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, быстро-быстро.

Его запах заполнил лёгкие, и я поймала себя на том, что дышу чаще, чем надо, и глубже, словно пытаюсь впитать его в себя. Он смотрел на меня в упор. В глазах бездна. И в этой бездне я вдруг увидела что-то, отчего захотелось отвести взгляд. И одновременно шагнуть вперёд. Прямо в эту бездну. С головой.

— Наверное, никто, — сказала я тихо, почти шёпотом.Голос сорвался, охрип, и я поняла, что если сейчас он скажет хоть слово, то я сломаюсь. Я не знала, что это значит «сломаюсь». Но чувствовала: ещё полсекунды, и случится что-то, что нельзя будет отыграть назад.

— Вот именно.Он снова развернул свиток, движение было спокойным, почти ленивым, но я заметила, как дрогнули его пальцы, удерживая пергамент. И как хвост прежде чем успокоиться, на долю секунды коснулся моей лодыжки.

— Поэтому это и остаётся красивой легендой.Секунду он смотрит куда-то в сторону, будто провожает взглядом легенду, которую только что похоронил. Потом возвращается в реальность, ведёт пальцем по пергаменту.— Вот, — говорит он, останавливая палец на рисунке. — Смотри.

Я наклоняюсь ближе, забыв о дистанции. На свитке спираль, закрученная в три витка, с мелкими завитками на концах, будто змея, кусающая собственный хвост, но не совсем. Вокруг какие-то символы, письмена, от которых у меня глаза начинают разбегаться уже через секунду.— Это символ перехода.Голос Сайхана рядом, низкий, вкрадчивый, он звучит прямо у моего уха, хотя он не приближался. Или приблизился? Я не слышала движения.— В древних текстах он везде встречается. Говорят, если найти настоящий артефакт с такой спиралью, можно открыть дорогу между мирами.

— Между мирами? — переспрашиваю я, и сердце пропускает удар. — То есть... домой?— Возможно...Хвост его дёргается, будто ему самому эта тема неприятна. Или он не хочет давать мне ложную надежду, а знает больше, чем говорит.., да что угодно, я уже ничего не понимаю в этом змеином лабиринте.—.... если верить легендам.Я всматриваюсь в символ, пытаюсь запечатлеть в памяти каждую линию и завиток. Глаза начинают болеть от напряжения, но я не могу оторваться. Спираль как спираль, ничего особенного, но теперь это моя надежда. Мой билет домой.

— Запомни, — говорит Сайхан. — Он может выглядеть по-разному, но основа всегда одна. Три витка, расходящиеся от центра. И мелкие завитки на концах, как змеиные хвосты.

— Змеиные хвосты, — повторяю я, — Три витка. Завитки.

— Умница, — в его голосе улыбка, я чувствую её, хотя не вижу лица.

Сидим молча. Я смотрю на свиток, но вижу уже не символы, а его пальцы, лежащие на пергаменте. Близко. Слишком близко. Если я пошевелюсь, коснусь его. Если он пошевелится...

— Я хочу сама посмотреть, — вскакиваю раньше, чем успеваю подумать. — Там же ещё есть свитки? С этим символом? Можно я...— Можно, — он откидывается в кресле, наблюдая за мной с этой своей убийственной полуулыбкой.Хвост лениво скользит по подушкам, освобождая мне дорогу, но в этом движении столько превосходства, что хочется или треснуть его чем-нибудь тяжёлым, или... или не трескать, совсем не трескать.— Библиотека в твоём распоряжении. Ищи.

Иду между стеллажами, верчу головой, пытаясь найти хоть что-то похожее. Корешки, корешки, свитки в футлярах, какие-то шкатулки с непонятными значками. В голове каша. Символ, три витка, завитки, змеиные хвосты. Я шепчу это под нос, как мантру, чтобы не забыть. Глаза разбегаются. Здесь этого добра тонны. Как вообще можно что-то найти в этом хаосе?Останавливаюсь, зажмуриваюсь, тру виски пальцами. Вдох-выдох. Спокойно, Мия. Ты в цирке работала, ты умеешь собираться. Просто представь, что это не библиотека, а реквизиторская, и тебе надо найти конкретную ленточку для номера. Методом тыка, сканирования, и своим фирминым: глаза боятся, а руки делают.

— Не там смотришь, — доносится сзади ленивый голос.Сердце ухает в пятки и тут же возвращается обратно, разогнанное, тяжёлое. Я думала, он остался в кресле, что у меня есть минута, чтобы прийти в себя. Наивная.Оборачиваюсь. Сайхан стоит в проходе между стеллажами, опираясь плечом на корешки. Глаза его блестят в полумраке, вертикальные зрачки чуть расширены, и я не могу понять, то ли ему просто весело, то ли он тоже... нет, бред. Он император, у него империя, наложницы, дела государственные, а я так ...— А где надо? — бурчу я.

— Выше, — он кивает куда-то вверх. — Древние свитки, те, что с настоящими символами, хранятся на верхних ярусах. Чтобы всякие... любопытные... не достали случайно.

— Всякие любопытные это я? — уточняю, хотя ответ знаю заранее.

— Это ты сама сказала, — в голосе улыбка, я её слышу, и ненавижу себя за то, что мне эта улыбка нравится.

Задираю голову. Там, на самом верху, почти под потолком, виднеется ряд свитков. Кожаные футляры, тёмные, с золотым тиснением. И на одном из них... сердце пропускает удар. Спираль. Та самая. Три витка. Завитки на концах.— Там! — выдыхаю я и подпрыгиваю на месте, пытаясь дотянуться.Руки взлетают вверх, пальцы растопырены, я тянусь изо всех сил, становлюсь на цыпочки, сандалии скользят по гладкому каменному полу, но бесполезно. Слишком высоко. Оглядываюсь в поисках стремянки. Ничего. Ни стула, ни табуретки, ни хвоста, на который можно было бы... стоп. Сайхан стоит в двух шагах, скрестив руки на груди. И улыбается. Вот же...— А ты не хочешь... ну...Жар приливает к лицу, шее, ключицам, заливает всё краской стыда. Ну почему, почему я не могу просто сказать: Помоги мне, пожалуйста? Почему это звучит как признание в чём-то постыдном?— .... помочь?— Я думал, ты справишься сама.

— Свиток высоко, — цежу я сквозь зубы. — Я не достаю.— Я вижу.Сайхан не двигается, просто стоит и смотрит, как я мечусь между гордостью и желанием добраться до этого чёртового свитка.

— И ты будешь просто стоять и смотреть?

— А что ты предлагаешь?Я открываю рот. Закрываю. Он издевается. Он просто издевается, гад ползучий. И что самое бесячее, у него это так красиво получается, что я готова аплодировать. Если бы не была так занята, пытаясь не лопнуть от злости и смущения одновременно.

— Ладно, — выдыхаю я. — Сайхан, будь добр, помоги мне, пожалуйста, достать тот свиток.

— Другое дело.Он скользит ближе. Поднимает руку, но даже в полном росте не дотягивается, свиток слишком высоко. Тогда опускает руку и поворачивается ко мне.— Не бойся, — говорит он и хвост обвивает мою талию.Мягко. Почти невесомо. Сначала просто касание, прохладная гладкая чешуя прижимается к ткани платья, потом он затягивает петлю, фиксирует, берёт в плен, и тянет вверх. Земля уходит из-под ног. Я взлетаю.Хвост держит надёжно, как самая лучшая страховка, которая у меня когда-либо была. Только страховка обычно холодная и железная, а это живое, тёплое (или прохладное?), и от этого прикосновения по всему телу разбегаются мурашки, волна за волной, от талии вверх к груди, вниз к ногам, которые болтаются в воздухе.Свиток приближается. Уже можно дотянуться рукой. Ещё чуть-чуть... Пальцы смыкаются на прохладной коже футляра. Мой. Я держу его. Билет домой у меня в руках.

— Есть!Прижимаю футляр к самому сердцу, которое, кажется, сейчас выпрыгнет и ускачет по стеллажам. Твёрдый, увесистый, настоящий, не мираж. А потом меня чуть подбрасывает вверх, ещё на полметра, и я замираю. Мы лицом к лицу. Он смотрит прямо на меня в упор.Хвост держит на весу, я чувствую вибрацию мышц под чешуёй. Как он чуть покачивается, убаюкивая, как напрягается, когда он поправляет хватку. Это неправильно, слишком интимное. Между нами больше нет воздуха, только искры, которые сыплются от каждого взгляда.

А внизу пустота. Вокруг стеллажи, уходящие в полумрак, тысячи книг, которые молчат и смотрят. Золотая пыль танцует в лучах света, как в замедленной съёмке. Я сжимаю футляр так, что костяшки белеют. Вторая рука висит вдоль тела, пальцы подрагивают. Я не знаю, куда её деть. Уцепиться за него? За хвост? За его плечи?

Его рука поднимается и касается моего лица. Пальцы скользят по щеке, заправляют за ухо выбившуюся розовую прядь. Задерживаются там, на изгибе шеи, чуть ниже мочки. Кожа горит под его прикосновением, хотя пальцы у него прохладные, или мне снова кажется? Я уже ничего не понимаю. В ушах шумит кровь, перед глазами плывёт, и только его лицо, чёткое, хищное, остаётся в фокусе.— Ты дрожишь, — замечает он.Голос низкий, хрипловатый, прямо у моего уха, хотя губы его не шевелятся. Или шевелятся? Я не вижу, я смотрю в его глаза, и там, в вертикальных зрачках, расширенных так, что радужки почти не видно, я читаю что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Это не триумф. Не насмешка. Голод? Нежность? Что-то древнее, что было в мире ещё до того, как люди научились говорить. Что-то, чему я пока боюсь дать имя.

Второй рукой он касается моей руки, которая прижимает футляр к груди. Большим пальцем гладит костяшки. Кожа там натянута, пальцы онемели от хватки, но под его прикосновением чувствительность возвращается. Я перестаю дышать. Совсем. Воздух застыл в лёгких, и я не могу сделать вдох, потому что если вдохну, то вдохну его, а мне нельзя, совершенно нельзя. А вокруг ни звука. Даже пыль перестала кружиться, и книги..., книги затаили дыхание.

— Сайхан... — шепчу я, и сама не знаю, что хочу сказать.Шепчу его имя, как молитву, проклятие, приглашение. Прошу ли отпустить? Или не отпускать никогда? Хвост чуть сжимается, напоминание, что я в его власти. Чешуя скользит по талии, смещая платье, и я чувствую прохладу на голой коже.Он смотрит на мои губы.

Я вижу, как его взгляд скользит по лицу вниз, задерживается там, где я кусаю нижнюю губу, потому что не знаю, что делать с дыханием, сердцем, с этим телом, которое предательски тянется к нему. Его ладонь касается моего затылка, пальцы зарываются в волосы, сжимают пряди, оттягивают голову назад, открывая шею. Я чувствую его дыхание на коже частое, горячее, совсем не змеиное.Он целует меня в шею. Нежно. Сначала просто касание губами, там, где пульс бьётся чаще всего, будто спрашивает разрешения, боится, что я исчезну, растворюсь в пыли, если надавить сильнее. Но я не исчезаю. Я выгибаюсь в его хвосте, подставляясь ещё больше.Его губы скользят выше, оставляя за собой влажную, горячую дорожку, и кожа под ними расцветает мурашками, задерживается у подбородка, на секунду, на вдох, на один удар сердца, и я чувствую его дыхание совсем близко, на границе, где моё становится его. Следом уголок губ. Самое краешком, едва ощутимо. Мир сужается до этой точки, перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.Его язык скользит по моей нижней губе, пробуя, требуя, губы приоткрываются сами, впуская его. Он тут же углубляет поцелуй, жадно, словно ждал этого момента тысячу лет... или двадцать. А может всю свою бесконечную жизнь нага. Цепляюсь свободной рукой в его рубашку, притягиваю ближе, хотя ближе уже некуда. Между нами только ткань моя, его, и этот футляр, который я всё ещё сжимаю в руках, как последнюю связь с реальностью.Вкус его, мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Или это от нехватки воздуха? Я не знаю. Мне плевать. Я тону в нём, в его запахе, руках, хвосте, который чуть покачивает меня, будто говорит: «Я держу тебя, не бойся».

Поцелуй становится глубже, жарче. Сайхан кусает мою губу, легонько, едва касаясь клыками, и по телу простреливает током, от губ до самых кончиков пальцев ног, которые поджимаются в сандалиях. Я стону в его рот, и чувствую, как он улыбается. Улыбается, зараза, прямо в поцелуй. И мне всё равно. Всё равно, что он император, что вокруг библиотека, а я вишу в воздухе, обвитая хвостом. Это самый прекрасный плен в моей жизни.

Отпускаю его рубашку, тянусь выше, к лицу, пальцами касаюсь скул, спускаюсь к шее, чувствуя, как бьётся его пульс под кожей. Часто. Сильно. Совсем не по-змеиному. Хвост подо мной сжимается крепче, прижимает меня к нему ещё ближе, если это вообще возможно. Чешуя скользит по голой коже там, где платье задралось, я тянусь к нему, углубляя поцелуй, язык встречается с его языком, и это уже не нежность, это голод. Мы оба голодны, по-разному, но сейчас этот голод совпадает. И это прекрасно.— Мия...

Открываю рот, чтобы сказать что-то важное, то что нельзя говорить. Слова, о которых потом буду жалеть, уже рвутся наружу , если не скажу, задохнусь.

— Я...Позади скрипнули петли. Хвост Сайхана сжался вокруг моей талии жёстко, по-хозяйски, задвигая меня в сторону. Дверь открылась.

Советник против поцелуя

Эхо заметалось между стеллажами, взбудоражило пыль, заставило книги вздрогнуть на полках. Я вздрагиваю тоже — всем телом, дёргаюсь в хвосте, и Сайхан рефлекторно прижимает меня крепче, не давая упасть. Но поцелуй оборван. Магия рассыпалась вдребезги.

— Ваше величество, простите за вторжение, но советники...Сайхан замирает. Хвост на моей талии не просто дёргается, он инстинктивно сжимается, обвивая меня ещё на пол-оборота. Чешуя скользит по платью с тихим шелестом, я чувствую каждую чешуйку через тонкую ткань — прохладные, гладкие, живые. Собственнический жест. Защитный. Мы оба смотрим на дверь.

Там стоит наг.Высокий, тёмные волосы забраны назад, открывая лицо — красивое, гладкое, с правильными чертами. Одет богато, но без императорского пафоса: тёмный камзол, серебряные застёжки, никакой позолоты. Глаза — умные, быстрые, они обводят комнату, цепляют меня, хвост Сайхана на моей талии, выражение наших лиц. На мне его взгляд задерживается ровно на секунду — вежливо, скользко, как по маслу. А на хвосте императора — на две дольше. Оценивает. Просчитывает.

И в этот момент я понимаю: он видит не нас. Он видит уязвимость.В библиотеке становится тише. Я вообще не думала, что это возможно, но пылинки в лучах света будто замирают, перестают кружиться. Даже книги, кажется, перестают пахнуть.— Кайден, — голос Сайхана звучит спокойно, но под чешуёй хвоста, который всё ещё держит меня, я чувствую вибрацию, мышцы напряжены, как перед броском. — Ты вовремя.— Простите, — Кайден улыбается. Улыбка открытая, дружелюбная, до ямочек на щеках. — Я не знал, что вы заняты. Советники ждут с докладом уже час. Решил проверить лично, не случилось ли чего.

Пауза. Совсем маленькая. Как выдох. Но в ней умещается всё: «заняты», «час», «лично». Он не сказал ничего лишнего, но иголка уже воткнута. Я чувствую, как Сайхан за моей спиной делает вдох. Медленный. Контролируемый.

— Случилось, — Сайхан медленно, с явной неохотой убирает хвост с моей талии.Хвост скользит по платью, чешуя на кончике цепляется за ткань — на секунду мне кажется, что он специально тянет, не хочет отпускать. Платье чуть задирается, я чувствую, как воздух касается голой кожи там, где только что было тепло. Потом хвост соскальзывает. И даже в воздухе кончик дёргается, будто хочет вернуться.— Доклад подождёт.

— Не уверен, — Кайден делает шаг вперёд, и теперь я вижу его лучше.Хвост у него тёмный, с синеватым отливом, чешуя мелкая, аккуратная, ухоженная, будто он каждый день полирует её до блеска. Он двигается плавно, текуче, как все наги, но в этом движении чувствуется что-то... хищное. То, что спрятано под кожей и ждёт своего часа.— Дела империи, знаете ли.

Он смотрит на меня. Прямо. В упор. И улыбается снова.

— А вы, должно быть, та самая легенда. Человек. — он склоняет голову, почтительно, но глаза... глаза меня изучают. Взвешивают. Прикидывают, что со мной можно сделать, как выгоднее использовать, куда пристроить. На секунду мне кажется, что его зрачки стали вертикальными или это просто игра света? — Я Кайден. Ближайший советник императора. — пауза. Совсем маленькая, но я её слышу. Она звенит в тишине.—Очень рад познакомиться.

— Мия, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, пряча смущение за свитком, который всё ещё прижимаю к груди. Кожа футляра тёплая, я впиваюсь в неё пальцами, чтобы не дрожать. — Тоже... рада.

— Легенда о людях — моя любимая с детства, — Кайден делает ещё полшага вперёд, и теперь между нами всего пара метров. От него пахнет чем-то сладковатым — может, вином, может, духами. Слишком приторно для библиотеки, слишком сладко для нага. — Особенно истории о том, как они умели любить. Говорят, люди любили так сильно, что могли умереть от разрыва сердца. Это правда?

Вопрос повисает в воздухе. Слишком личный. Слишком странный для первого разговора. Я чувствую, как Сайхан за моей спиной напрягается, даже воздух будто густеет, давит на уши. Мои пальцы сильнее сжимают футляр.

— Не знаю, — говорю я осторожно. — Я не пробовала.

Кайден смеётся — легко, искренне, запрокидывая голову. Ямочки на щеках становятся глубже. Но глаза остаются холодными. В них — лёд. Тот самый, которым зимой затягивает лужи, и если наступить провалишься.

— Очаровательно. Надеюсь, вы расскажете мне ещё о своём мире. Как-нибудь, когда император не будет так... занят.

Он смотрит на свиток. Быстро, но я замечаю: его взгляд цепляет символ на футляре. Узнаёт? Или просто отмечает? Кончик его хвоста чуть приподнимается — заинтересованно, настороженно. Потом опускается.

— Кайден — моя правая рука, — голос Сайхана режет тишину.Он уже полностью в маске императора — холодный, собранный, стальной. Я почти слышу, как эта маска застёгивается на невидимые пряжки. Но хвост... хвост лежит на полу, и я вижу, как он подрагивает. В ритм пульса. Его пульса.— И друг. Единственный, кому я доверяю полностью.

Кайден опускает глаза. Скромно. Благодарно. Идеальный жест преданного вассала. Ресницы у него длинные. Тени от них падают на скулы.

— Ваше доверие для меня дороже всего, — тихо говорит он.

А у меня внутри всё сжимается. Почему мне стало не по себе от этих слов? Почему в его голосе, когда он говорит о доверии, слышится что-то... неправильное?

— Ты слишком много болтаешь, друг мой, — голос Сайхана ровен, как лезвие, но в уголках губ прячется тень усмешки. Знакомая усмешка, та, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Даже за тысячу лет я не слышал столько слов от одного нага. Иди. Я сейчас подойду.

Кайден замирает. На долю секунды в его глазах мелькает что-то — удивление? Обида? Но маска вежливости возвращается мгновенно. Он даже бровью не ведёт, только кончик хвоста чуть дёргается — раздражённо? Я не знаю.

— Как прикажете, мой император. — он склоняет голову, но не уходит сразу. Переводит взгляд на меня. Улыбается — всё той же открытой, тёплой улыбкой, которая почему-то не греет. — Берегите себя, госпожа Мия. Такие сокровища, как вы, не должны теряться в библиотеках.

Пауза. Слишком длинная. Слишком многозначительная. Я чувствую, как эти слова вползают в уши, холодные и скользкие, как его чешуя.

— Я подожду вас у двери, — добавляет он, снова обращаясь к Сайхану. И, наконец, отступает.

Плавно, текуче, как вода. Идёт к выходу, не оборачиваясь, но я готова поклясться — он чувствует спиной каждый наш вздох. Я смотрю на его хвост — он стелется по полу, сметая пыль, оставляя за собой чистую дорожку. Дверь открывается. Скрип петель режет тишину. Закрывается.

Щелчок.

Мы одни.

Воздух вырывается из моих лёгких — я даже не заметила, что задерживала дыхание. Сайхан выдыхает рядом — тихо, сквозь зубы. Расслабляет плечи — чуть-чуть, на миллиметр. Поворачивается ко мне.

— Ну вот всегда так, — говорит он с кривой усмешкой. — Только найдёшь интересное занятие — советники тут как тут.

«Интересное занятие».

Я моргаю. Слова падают в тишину и разносятся эхом, ударяясь о стеллажи, о корешки книг, о мою голову, которая теперь вообще отказывается соображать.

Это он сейчас про что? Про библиотеку? Про свитки? Или про... меня? Про то, что было до Кайдена?

В груди всё сжимается. Так сильно, что рёбрам больно. Потому что если для него это просто «интересное занятие», как чтение древней книги или разглядывание редкого экспоната, тогда что я вообще здесь делаю? Тогда этот поцелуй был просто... любопытством? Экспериментом? Очередной диковинкой в его коллекции?

Нет. Не может быть. Я же чувствовала. Его губы на моих — тёплые, настырные, совсем не змеиные. Его руки — одна на затылке, пальцы зарылись в волосы, вторая гладила костяшки, пока я сжимала этот чёртов свиток. Хвост, который обвивал меня так, будто я единственное, что имеет значение в этом мире, в этой библиотеке, в этой бесконечной пыльной вечности.

Так не целуют экспонаты. Так не смотрят на диковинки. Так смотрят только на ту, которую боятся потерять.

А сама думаю: как это вообще случилось? Как мы от разговора о древних легендах перешли к... этому? И что теперь будет? Он вернётся после советников, сядет в это чёртово кресло, и мы сделаем вид, что ничего не было? Или...

Мысли путаются, налетают друг на друга, как в цирке, когда акробаты сбиваются с ритма и вот-вот упадут. Я сжимаю свиток так, что пальцы начинают неметь. Костяшки белые, ногти впиваются в кожу футляра.

И в этот момент хвост его наконец выдаёт то, что лицо уже спрятало.

Он замирает.

Тяжёлый, неподвижный, будто каменный. Чешуя, ещё минуту назад живая, переливчатая, дышащая, вдруг темнеет, прижимается к полу, исчезает в пыли. Кончик, тот самый, что обвивал мою лодыжку, поднимался выше, дразнил, обещал, цеплялся за ткань, не хотел отпускать, теперь лежит плашмя. Мёртвый. Безвольный. Даже не подрагивает.

Он не расслаблен. Он собран.

Слишком собран.

Как перед броском. Как перед битвой. Как перед чем-то, где нельзя показать слабость.

Сайхан перехватывает мой взгляд, и поднимает руку. На секунду мне кажется — он коснётся моего лица. Я даже задерживаю дыхание. Сердце пропускает удар. Воздух в лёгких застывает ледяным комком.

Но нет.

Рука замирает в воздухе. Пальцы сжимаются в кулак. Опускаются. Я вижу, как напряглись жилы на его запястье. Как побелели костяшки. Как дорого ему стоит это «не коснуться».

— Я потом переведу, — кивает на свиток. Голос низкий, чуть хриплый. — Обещаю.

Пауза. Тягучая, как мёд. В ней можно увязнуть. И тут же усмешка. Медленная, опасная, от которой внутри всё переворачивается.

— Чувствую, перевод будет... познавательным. Да, Мия?

В голосе — ленивая провокация. Он знает, что делает. Знает, что я теперь буду думать об этом. Ждать. Считать минуты до нашей следующей встречи. Знает, что эта фраза засядет под рёбрами и будет свербеть, пока мы снова не встретимся.

Зараза чешуйчатая.

— А если я сама всё пойму? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. — Вдруг я гений лингвистики?

Он усмехается — шире, с явным удовольствием. Хвост его дёргается — раз, второй — будто смеётся отдельно от хозяина. Будто аплодирует моей наглости.

— Буду искренне за тебя рад, — в голосе столько сахарной подозрительности, что хоть ложкой ешь. — Но на всякий случай... я всё равно переведу. Для чистоты эксперимента.

— Для чистоты эксперимента, — бурчу я. — Конечно.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. В глазах что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Пылинки танцуют между нами в золотом свете, медленно, сонно, будто время специально растягивает эту секунду, чтобы я запомнила.

Запомнила, как он стоит — собранный, холодный, император с головы до кончика хвоста. И как в глазах его — тепло. Только для меня.

А потом он уходит.

Я смотрю, как его хвост в последний раз скользит по полу — идеальным, выверенным движением, не оставляющим сомнений, кто здесь хозяин. Как он толкает дверь — легко, будто та ничего не весит. Как исчезает за ней.

Дверь закрывается.

Щелчок.

Тишина.

Я стою. Смотрю на дверь. Пытаюсь дышать.

И только тогда до меня доходит.

Кайден.

Он там. За дверью. Ждал всё это время. И пока Сайхан говорил со мной, пока смотрел, пока не касался, пока хвост его замирал каменной петлёй — Кайден стоял в двух шагах.Мог слышать каждое слово, как срывался мой голос. Мог слышать паузы, и то, что нельзя было слышать никому. А мог не слышать. Но улыбка его — та, открытая, тёплая, с ямочками на щеках, от которой почему-то веет холодом, теперь стоит перед глазами. И запах этот сладкий, приторный, застрял в носу, смешиваясь с сандалом, оставшимся от Сайхана.

И от этой мысли — холод.

Несмотря на тёплую библиотеку, на золотую пыль, на то, что сердце всё ещё колотится где-то в горле после его ухода — холод. Липкий, скользкий, как чешуя. Он заползает под платье, огибает позвоночник, сжимает рёбра.

— Чёрт, — выдыхаю я.

Стоит мне произнести это вслух и паранойя отступает. Отлипает, как мокрая ткань от тела. Оставляет после себя липкое послевкусие и дурацкое чувство, что я себя накрутила.

Ну что я себя накручиваю? Ну постоял советник за дверью. Велика важность. У них тут, может, вообще подслушивание национальный вид спорта. Или традиция древняя. Или обязательный ритуал перед обедом.

Я поправляю платье, оно сбилось, пока я висела в воздухе, задравшись чуть ли не до бедра. Ткань скользит по коже, и там, где только что был хвост — прохладный, живой, требовательный, вдруг становится пусто и холодно.

Слишком пусто.

Слишком холодно.

И тут же, как обухом по голове — другое.

Его губы на моих.

Вкус — мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Его руки — одна на затылке, пальцы в волосах, вторая гладит костяшки, пока я сжимаю этот чёртов свиток. Хвост, обвивающий талию. Чешуя скользит по голой коже — там, где платье задралось. Медленно. Гипнотически. Выжигает дорожки, по которым потом бегут мурашки.

То, как он смотрел перед тем, как...

Прижимаю пальцы к губам. Они всё ещё горят. Или мне кажется? Я уже ничего не понимаю.

Этот поцелуй был... он был невозможным. Неправильным. Самым правильным в моей жизни.

А теперь его нет. Он ушёл. К советникам, к границе, к скуке смертной. К делам империи, которые всегда есть, всегда были и всегда будут. А я стою здесь, в пыльной библиотеке, сжимаю свиток и пытаюсь вспомнить, как дышать.

— Дура, — шепчу я. Голос срывается, тонет в тишине. — Ты домой собралась.

Свиток в руках холодит кожу. Напоминает.

Смотрю на футляр. Кожа тёмная, с золотым тиснением. Тёплая от моих рук. Спираль, та самая, три витка, завитки на концах. То, что я искала. То, ради чего пришла. То, что должно стать моим билетом домой.

— Ладно, — говорю я вслух. Громче, чем надо. Чтобы хоть как-то разогнать тишину. — Посмотрим, что тут у нас.

Развязываю шнурки — пальцы не слушаются, дрожат, путаются в узлах. Вытаскиваю свиток. Разворачиваю. Пергамент шуршит, древний, ломкий, пахнет временем и чем-то горьковатым.

Символ на месте. Три витка, завитки на концах. Я даже улыбнуться успеваю. Тепло разливается в груди — маленькое, робкое, но такое настоящее. А потом замечаю другое. Вокруг символа, почти незаметные, вплетены какие-то линии. Тонкие, едва различимые, они вьются по пергаменту, обвивают спираль со всех сторон. Я всматриваюсь. Виноградные лозы? Или...

— Это змеи, — шепчу я.

Маленькие змеи, которые обвивают чашу. Их много — десятки, сотни, они тянутся к символу, переплетаются между собой, и у каждой — раскрытая пасть. Они будто пьют из спирали. Или охраняют её. Или...

Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Бред, — трясу головой. Волосы хлещут по щекам. — Просто рисунки древние. Померещится же...

Но вглядываюсь ещё раз. Пытаюсь найти знакомые буквы, слова, хоть что-то, что можно понять без перевода. Бесполезно. Письмена вокруг спирали извиваются, как живые, дразнятся, ускользают. Я не понимаю ни единого знака.

Злость поднимается изнутри — горячая, несправедливая, но от этого не менее реальная. Я столько ждала, столько искала, столько пережила и ради чего? Ради куска пергамента, на котором я не могу прочесть ни слова?

Сворачиваю свиток обратно. Резко, почти зло. Пергамент протестующе шуршит. Завязываю шнурки, теперь узлы получаются тугими, намертво. Прижимаю к груди.

Сайхан обещал перевести. Потом. Значит, подождём.

Я иду к выходу, но на пороге останавливаюсь. Каблуки замирают на тёплом камне.

Оглядываюсь на зал — стеллажи до потолка, уходящие в полумрак, золотая пыль в лучах света, пустое кресло у окна. Там до сих пор пахнет им. Сандалом и древними книгами. И чем-то ещё, от чего щемит под рёбрами. Чем-то, чему я пока боюсь дать имя.

Потому что если дам — придётся признать, что домой я хочу уже не так отчаянно, как раньше.

— Домой, — шепчу я, сжимая свиток. — Я иду домой.

Но губы всё ещё помнят его.

И это бесит больше всего.