Урок 46.

Урок 46.

САША

Я сидела на деревянной скамейке у монастырской стены и держала на коленях раскрытую книгу. Страницы были пожелтевшими, но я уже долго не переворачивала лист, просто глядя на строчки и не воспринимая смысл текста. Почти сразу ко мне пришла большая рыжая кошка, которая жила где-то при монастырском подворье. Она запрыгнула на сиденье, беззвучно подошла поближе, ткнулась головой в мой бок и улеглась, свернувшись клубком прямо у моего бедра.

Местные коты вообще постоянно ходили за мной, как будто признавали за свою и искали компании, стоило мне где-то присесть. Но я думала не о них, мои мысли были заняты совсем другим человеком.

Этой ночью мне снова приснился Олег. В первые месяцы после того, как я уехала из города, он появлялся в моих снах почти каждую ночь, и я просыпалась в темноте, долго приходя в себя. Сейчас, когда прошло уже полгода, это стало случаться реже, образы понемногу размывались, но я точно знала, что никогда не смогу вычеркнуть его из памяти. Единственную настоящую любовь в жизни забыть невозможно, сколько бы времени ни прошло.

Иногда любить — это значит найти в себе силы и просто вовремя отпустить человека. Я любила его слишком сильно и именно поэтому решила исчезнуть, чтобы оградить его от себя, от своих внутренних проблем и дать ему возможность жить нормально, искать своё собственное счастье без меня. Всё то короткое время, что мы провели вместе, оставалось для меня самым ценным, что вообще когда-либо происходило. Эти воспоминания были единственным, что по-прежнему согревало меня в холодные ночи, когда одиночество становилось особенно тяжёлым. Наше общее будущее уже никогда не наступит, мы оба это понимали. Мы не были теми людьми, которые могли бы остаться вместе до самого конца, но мы совершенно точно были нужны друг другу именно в тот конкретный период жизни.

Это время стало для меня бесценным подарком, и я собиралась хранить его в своём сердце до конца жизни.

Я аккуратно закрыла книгу, положила её рядом на скамейку, погладила кошку по спине и поднялась. На Валааме я жила уже полгода, работая при местном храме и выполняя самую простую, рутинную работу, которая помогала занимать руки и не давала окончательно сойти с ума от постоянных мыслей.

Через пятнадцать минут началась утренняя служба. В храме было прохладно, стоял божественный запах ладана, прихожане тихо переступали с ноги на ногу, крестились и натягивали платки. Я взяла чистую сухую ветошь из небольшого деревянного ящика у входа, подошла к одной из больших старинных икон в тяжёлом деревянном окладе и принялась протирать стекло от следов свечной копоти.

Холодное стекло под моими пальцами неожиданно вернуло меня в прошлое, в один из наших последних дней с Олегом.

Я вспомнила, как мы стояли на его кухне, и он точно так же прижимал меня спиной к прохладному кухонному окну. На улице тогда лил сильный дождь, капли стучали по стеклу с той же частотой, с какой сейчас падали капли с крыши монастыря. Олег удерживал меня за талию, мы тогда долго молчали, просто смотрели друг на друга. Он наклонялся ближе, утыкался лбом в моё плечо, и мы просто замирали так на несколько минут, пытаясь удержать этот момент.

Я помнила это физическое ощущение его близости и то, как сильно мне хотелось тогда остаться в этой тёплой полутёмной кухне навсегда, забыв обо всём, что ждало нас впереди.

Я судорожно выдохнула, зажмурилась и чуть сильнее прижала тряпку к гладкой поверхности оклада, заставляя себя вернуться в реальность. Вспоминать такие вещи здесь, во время службы, казалось почти преступлением, но тело и память продолжали жить своей жизнью, возвращая меня к нему против моей воли.

Я открыла глаза, смахнула незаметным движением каплю с щеки и перешла к следующей иконе. Посмотрев на спокойный лик на деревянной доске, я перекрестилась, сделала глубокий вдох и начала тихо повторять за священником слова утренней молитвы. Мне нужно было сосредоточиться на тексте, чтобы окончательно вытеснить эти воспоминания из головы.

Но перед глазами снова возник зашторенный полумрак квартиры Даниила. Тот самый день. Тот самый разговор.

Даниил стоял слишком близко, загораживая дверной проём. На его лице не было ни капли сочувствия. Этим взглядом он всегда препарировал мои эмоции.

— Ты серьёзно? Ты правда думаешь, что он поймёт тебя так, как я? Он испугается, Саш. Стоит ему увидеть хотя бы сотую часть того, что творится у тебя в голове, и он уйдёт. А я знаю твою тьму. Она мне нравится.

Я помню, как отступила к стене, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения к его пониманию «близости».

— Ты ещё вернёшься, — продолжал он, не пытаясь уже удержать меня физически, уверенный в своей правоте. — Когда он тебя бросит, ты вспомнишь мои слова.

— Ты ошибаешься, — выдохнула я, нащупывая позади себя дверную ручку.

— Ты серьёзно? Ты же понимаешь, что он просто не сможет принять тебя настоящую.

Я покачала головой, глядя ему прямо в глаза.

— Я не хочу быть «настоящей» в твоём понимании. Я хочу быть той, кого он любит. Поэтому я отпущу его. Он заслуживает лучшего.

Я остановилась у самого порога. Пальцы до боли въелись в куртку. Я посмотрела на Даниила в последний раз, отчётливо понимая, что ставлю точку в нашей истории. Я любила Олега. Так сильно, что мысль о предательстве казалась мне невозможной. И именно потому, что я любила его, я не могла причинить ему вред, не могла утащить за собой на дно своей депрессии. Причинить боль — да, придётся. Потому что по-другому его было не спасти от меня самой. Но вред — никогда.

Я оттолкнула Даниила, развернулась и рванула на себя тяжёлую дверь парадной.

А снаружи, прямо под падающим снегом, стоял Олег. Я до сих пор помню этот взгляд — чистый ужас в его расширенных зрачках. Он смотрел на рубашку, на мою распахнутую куртку. И в ту же секунду я поняла: ложь — это единственное, что сработает. Жёсткая, грязная ложь про измену. Только она оттолкнёт его насовсем. Если он поверит в это, он обозлится, возненавидит меня, но не станет винить себя, как если бы я снова попыталась сброситься с моста. Он не станет меня искать. Так будет лучше для него.

— Сестра Александра, иди к нам, пора на моление, — тихий голос одной из послушниц выдернул меня из воспоминаний.

Я вздрогнула, моргнула и быстро спрятала мокрую ветошь в фартук.

— Да, иду, — отозвалась я.

Я повернулась и пошла по длинному коридору вслед за сестрами. На выходе из притвора я завернула за угол, чтобы пройти к боковому нефу, и чуть не врезалась в пожилую женщину, которая медленно шла навстречу, придерживаясь за стену. На ней был тёмный платок, из-под которого выбивались седые пряди.

Я мазнула взглядом по её лицу и обомлела. Паника сильной, горячей волной ударила в голову.

Баба Клава. Бабушка Олега.

Она не должна была меня видеть. Никто из его семьи не должен был знать, где я.

Дышать стало нечем. Я резко развернулась, едва не запутавшись в собственной длинной юбке, и бросилась назад, к выходу во внутренний двор.

Я бежала по дорожке сада, не разбирая дороги, пока не оказалась за старым деревянным колодцем на отшибе подворья.

Спрятавшись за бревенчатый сруб, я прижалась спиной к дереву и зажала рот ладонями. Из-за кустов сирени донёсся знакомый голос:

— Саша? Сашенька, деточка, ты тут?

Я замерла, зажмурившись изо всех сил. Шаги бабы Клавы шуршали по гравию совсем близко. Она постояла пару минут, тяжело вздыхая, позвала меня ещё раз, но, так и не дождавшись ответа, медленно побрела обратно в сторону храма.

Я просидела за колодцем ещё минут двадцать, пока пальцы не замерзли окончательно. Когда вокруг всё стихло, я осторожно вылезла из своего укрытия. Голова гудела. Я дошла до скамейки, где сидела утром, забрала оставленную книгу и поспешила на богослужение.

Остаток дня прошёл как в тумане. Я выполняла поручения, чистила подсвечники, носила воду, но перед глазами всё время стояло лицо бабы Клавы. Откуда она здесь? Как нашла?

Ночью в келье было тихо. Остальные сёстры уже спали, слышалось только их сопение. Я забралась в кровать, укрылась жёстким одеялом до самого подбородка и решила немного почитать, чтобы хоть как-то отвлечься перед сном. Я взяла книгу с тумбочки, раскрыла её где-то посередине, и в этот момент из-под страниц прямо мне на грудь выскользнул небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги.

Я оторопела. Этой бумажки там точно не было, когда я читала днём. Кто-то подложил её, пока книга лежала на скамейке.

Я подобрала листок, развернула его и быстро пробежалась глазами по неровным строчкам. Это было письмо.

«Дорогая С,

Надеюсь, у тебя всё хорошо. Не пугайся. Моя бабушка должна была передать тебе эту записку. Она поехала в паломническую поездку в Валаам, увидела тебя там на подворье несколько дней назад и сразу набрала меня. Я умолял её передать это письмо лично в руки. Ни звонки, ни сообщения до тебя не доходят, ты просто оборвала все концы. Надеюсь, этот листок тебя найдёт.

Эти последние восемь месяцев были для меня невыносимо болезненными. Не прошло и дня, чтобы я по тебе сильно не скучал. Ничто и никто во всём этом мире так и не заполнил пустоту в моей груди, которую ты после себя оставила.

Я скучаю по твоей грусти и по твоей надежде, которую ты так берегла. Я скучаю по твоему вечному удивлению и дурацкому любопытству. Скучаю по твоей тяге к приключениям и по нашим нестандартным, сумасшедшим планам. Я скучаю по тому взгляду, который ты бросала на меня, когда я дарил тебе что-то хорошее — ты всегда смущалась и не верила, что заслуживаешь этого. Скучаю по тому, как я намеренно дразнил тебя в сообщениях. Я скучаю по нашим сообщениям „спокойной ночи“ и по тому, как ты обижалась, когда я забывал отправить такое смс. Я скучаю по твоей голове у меня на коленях, когда мы часами лежали перед телевизором. Я скучаю по твоим неловким, застенчивым танцам у меня на кухне. В тебе всегда была эта милая застенчивость, которую я больше ни в ком никогда не видел. Я скучаю по тому, как люди вокруг загорались, когда ты просто начинала говорить с ними. Скучаю по нашим объятиям на кровати. По твоему голосу. Скучаю по твоей искренней, детской признательности за любую мелочь и по твоей абсолютной, пугающей честности. По твоей проницательности и твоей эмоциональности — до краёв.

Я каждый день борюсь с чувством вины за то, как я вёл себя в наших отношениях. Я ведь эгоистично играл роль твоего спасателя, думал, что смогу любой силой удержать тебя, вытащить из твоей темноты. Каким же я был придурком. А надо было просто любить тебя и быть рядом. Без этого пафоса.

Потеря самой драгоценной части моей жизни полностью изменила мои приоритеты. Я усердно работаю над собой, пытаюсь исцелить эту свою тревожную, больную привязанность к тебе и импульсивность. При этом я также осознал, что мои сильные стороны всегда были связаны с моими недостатками, как и твои.

Я надеюсь, ты видишь эту искреннюю привязанность и заботу, которые я испытываю к тебе до сих пор.

Если бы я мог вернуться к самому началу, я бы поступил по-другому. Я бы никогда не отпустил тебя в ту ночь. Как бы ты ни старалась. Я не знаю, здоровые это отношения или нет, правильные они в понимании обычных людей или ломаные. Мне плевать. Я знаю, что всё остальное по сравнению с этим больше не важно. Думаю, я пришёл в эту жизнь, чтобы раниться тобой и всю жизнь любить эту боль. Без неё я больше не могу нормально смотреть на мир. Я знаю, что произошло в ту ночь ноября. Даниил рассказал Алисе, а она мне. Я знаю про мост, Саш. Я понял, что с тобой тогда случилось что-то ужасное, поэтому ты решила оттолкнуть меня.

Саш. Я никого и никогда так сильно не любил.

Твой, О».

Я дочитала до последней буквы. Листок в моих руках ходил ходуном.

Он всё знал. Моя придуманная, жестокая ложь, которой я пыталась перерезать между нами связь, рассыпалась в прах. Я ведь думала, что спасаю его — если он поверит в измену, он возненавидит меня, обозлится, но будет жить дальше, не обвиняя себя в моём срыве. А он всё равно узнал правду. Он понял, почему я соврала.

Я прижала сложенное письмо к губам, зажмурилась изо всех сил, и первая горячая слеза за все эти полгода наконец-то покатилась по щеке, мгновенно остужаясь воздухом кельи.

Внутри, на самом дне ледяной пустоты, которую я так старательно выстраивала среди монастырских стен, вдруг заныло с такой силой, что мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не закричать.