Одержимость начинается с первой фантазии, когда день имеет значение только из-за присутствия в нем одного конкретного человека.

Я сидела в аудитории университета, полной людей, но он всё равно без труда заставлял меня чувствовать себя с ним наедине. Обнажённой физически и эмоционально, и это восхищало меня больше, чем пугало. Его голос, подобный мягкой ласке, скользил по моему телу, словно мы вели какой-то свой интимный разговор. Голос поселялся под моей кожей и оживал в моей голове, когда я спала в одиночестве по ночам.

Рукава его рубашки были закатаны. Вены вздувались на предплечьях при каждом напряжении, пока он ловко управлялся с цифрами на доске. Он был сексуален без всяких усилий, и отвести от него взгляд было невозможно.

Он требовал к себе внимания каждого, кто находился в аудитории. Никто не смел ему перечить, потому что у него был вспыльчивый характер. Характер дикого зверя, и это наводило меня на мысль, а такой ли он и в постели? Так же страстно он относится к дисциплине за пределами класса?

В моих глазах он был совершенным творением. Я бы ничего в нём не изменила. Если бы перфекционизм когда-либо обрёл форму, он был бы создан по его подобию.

Я наблюдала за ним, как завороженная, с самого первого семинара по алгебре. Среди серой массы студентов-«прикладников» — скучных, заносчивых, до жути предсказуемых — он стоял особняком. Словно яркая вспышка света в бесконечном лабиринте формул. Никто из этих парней не мог сравниться с его пугающим магнетизмом.

Но я увидела его не впервые в тот день. Я как-то заметила его на улице моего района, где совершенно не ожидала встретить. Возможно, это было совпадение, потому что больше я его там не видела.

Он прошёл мимо меня, даже не взглянув. Я не ждала его внимания, но страстно жаждала его, как и любая другая девушка из нашей группы.

У него были русые, густые волосы. Он постоянно запускал в них пальцы, когда был напряжён или думал о чём-то, что разжигало его интерес. Мои пальцы горели от желания убрать за ухо несколько непослушных прядей, падающих на лоб.

Он был живым искушением. Его губы шевелились, и я так пристально следила за ними, что почти могла читать по губам, не слушая лекции.

Он был всем, что я видела, о чём думала и мечтала. Его карие глаза обвели взглядом аудиторию и на мгновение остановились на самой красивой девушке в классе.

Это был не первый раз, когда его взгляд искал кого-то конкретного, и сегодня была вторая годовщина с того дня, как всё началось. Я знала это, потому что наблюдала за ним всё это время.

Я замечала каждую мелочь, которую, по его мнению, никто не видел, кроме меня. Но другие не были сосредоточены на нём так, как я. Быть в центре его внимания — это честь. Это ощущается как нечто потрясающее, всевластное и опасное.

Я медленно повернула голову, чтобы увидеть её — причину моей ревности. Другие девушки тоже завидовали, но по другим причинам. Алиса Громова — одного её имени было достаточно, чтобы все парни в нашей гимназии падали к её ногам, а все девушки сгорали от зависти. Она была красавицей с необычной внешностью и мягким голосом, полным лести. Ненавидь её сколько хочешь, но в ней нет ни одного изъяна.

Тёмно-зеленые глаза и идеальная кожа, делали её похожей на ангела с телом дьяволицы. Густые чёрные локоны придавали ей уникальный стиль. Я заметила насмешливую улыбку на её полных губах, и мне стоило неимоверных усилий не возненавидеть её. Она смотрела прямо на него в ответ.

Я вонзила кончик ручки в кожу ладони, чтобы отвлечься от боли, быстро распространяющейся в моём сердце.

Улыбка Алисы была просто захватывающей и определённо возымела на него желаемое действие. Но это было нечто большее. Это была улыбка, скреплённая обещанием тайны, настолько личная, будто они знали что-то, чего не знали остальные.

Я посмотрела вниз на свою ладонь, на которой теперь красовалось тёмно-синее чернильное пятно, а кожа вокруг покраснела от давления.

Я отбросила ручку, прежде чем успеть навредить себе ещё сильнее.

Казалось, они только что обменялись шуткой, понятной только им двоим, и это раздражало меня больше всего на свете.

По мнению всех, Алиса была милой девушкой, но для меня она была моим заклятым врагом. Я ненавидела это чувство. Она не виновата, что очаровала мужчину, которым была одержима я. Но я не могла отпустить эту обиду. Это моя проблема — я не умею отпускать, и это меня пожирает изнутри.

Алиса ослепительна, роскошна, независима и популярна, поэтому по праву носит титул «золотой девушки» университета. Она получает всё, чего хочет, лишь сказав нужному человеку, и её желание исполняется в ту же секунду. В этом и заключается всё очарование Алисы Громовой.

Я была её полной противоположностью. Я носила одежду на два размера больше, волосы вечно были стянуты в тугой хвост, и я не была красивой. Возможно, под этой оболочкой скрывается что-то, но разве истинная красота не исходит изнутри? А моя мама всегда говорила: «Во мне пустота», и это отражается на моём лице. Ничто не привлечёт ко мне парней, потому что во мне нет ничего привлекательного. И я это прекрасно знаю. Впрочем, говорят, что красота — в глазах смотрящего. Просто в моей жизни никогда не было человека, который смотрел бы на меня достаточно долго, чтобы разглядеть хоть что-то.

Моя мама была невероятно красива. Классическая рыжеволосая красавица с изумрудными глазами и шикарными рыжими волосами. Все вокруг говорили, что я — точная её копия. Раньше я гордилась этим, пока всё не изменилось.

Иногда я думаю, что, возможно, я точно такая же, как она, и это то, чего я боюсь больше всего. Поэтому я делала всё, чтобы стать её полной противоположностью. Если я не похожа на неё внешне, значит, и вести себя буду иначе.

Но чем больше я старалась, тем яснее осознавала: убегая от того, в чём она находила утешение, я убегаю и от своего собственного покоя. И я пошла на компромисс — взяла её положительные черты и вцепилась в них мёртвой хваткой. Что бы ни случилось, она всегда останется моей матерью, и мне нужно, чтобы частичка её была рядом со мной, напоминая о том, что до того, как всё пошло к чёрту, у нас был свой райский уголок дома.

Над головой раздался звонок. Я медлила возле своей парты, задерживаясь на мгновение. Это типичная уловка многих девчонок — попытаться выкроить минутку, чтобы побыть с ним наедине, и я была одной из них. Правда, никто не был так же настойчив, как я.

Краем глаза я заметила, как Даниил Викторович бросил ещё один короткий взгляд на Алису, когда та проходила мимо его стола, и это вызвало на её губах тайную улыбку. Она провела пальцами по краю, будто касалась его предплечья. Улыбка до ушей, взгляд в телефон, но всё внимание на нём. Конечно.

Я собрала сумку и направилась к выходу, остановившись у его стола. Мне потребовалось усилие, чтобы успокоить внутреннюю соблазнительницу и просто поздороваться с ним.

— До свидания, Даниил Викторович.

Он кивнул, бросил в мою сторону короткое «до свидания» и отпустил меня, словно меня здесь и не было. Как я и хотела. Меня бесило, что ему на меня плевать, но это была игра, в которую я играла сама с собой, постоянно себя истязая.

Как это глупо, правда?

Испытывать симпатию к преподавателю — это одно, а действовать — совсем другое. Это опасно и безрассудно, особенно когда учитель старше тебя на десять лет. Но думаю, он согласен сгореть в этом огне, раз он играет в эту игру с Алисой. Мне бы хватило и малой толики его внимания, а большего я бы просто не вынесла.

Разрушение — моё второе имя. Я знаю, что уже многое разрушила в своей жизни. И последнее, чего я хочу — чтобы он оказался под завалами моих поступков.

Я была старостой на потоке и председателем студенческого математического кружка. Эти регалии придавали моей персоне налёт увлечённости — идеальная уловка, чтобы Даниил Викторович видел во мне лишь прилежную студентку. Мне нужно было именно это: идеальная маска, за которой я могла бы спрятаться, чтобы никто не заглянул внутрь. В отличие от Алисы, у меня не было друзей. Были лишь знакомые — в основном, такие же замкнутые завсегдатаи кружков и кабинетов. Меня это полностью устраивало. Чем меньше эти люди знали о моём прошлом, тем выше были мои шансы дожить до выпуска, не подняв очередную волну скандала.

Того самого, что разбил мне жизнь два года назад.

Обеденный перерыв для меня давно превратился в синоним одиночества — я сбегала от людских голосов в пустоту аудиторий. В это время я занималась построением математических моделей или корпела над вычислениями. Звание старосты обеспечивало мне постоянный доступ в лабораторию численных методов. И если в сознании застревала заноза, я гоняла одну и ту же программу по кругу, пока она не переставала выдавать ошибку.

Любовь к математике мне досталась от мамы. Я касалась своих волос, вспоминая, как в детстве расчёсывала и собирала в тугие косы её волосы такого же цвета. Я была матерью для той, кто меня родила. Связь, непонятная никому, кроме нас двоих. Быть может, она и сама её не помнит, потому что я перестала её узнавать, а она слишком больна, чтобы помнить меня.

Наши родственники называют её прекрасной трагедией. Женщина, которая любила так сильно, что в итоге разбила себе сердце, и ничто в этом мире не сможет сделать её цельной снова. Она была чудесной женщиной и художницей, пока обстоятельства не сделали её неузнаваемой.

Теперь я могу только смотреть на её картины, вспоминая дни, полные счастья. Трудно справляться с ненавистью того единственного человека, который должен был любить тебя без всяких условий. Потому что она оставляет открытые, свежие раны, которые никогда по-настоящему не заживают. И каждый раз, когда ты впускаешь кого-то в свою жизнь, ты боишься, что они лишь посыпят солью твои раны.

Одна из причин, по которым я не показываю людям свои уязвимости. Я хочу уйти первой, прежде чем бросят меня.