Путь от Даниловской слободы до стен Кремля пролегал сквозь густое, душное марево июньского дня. Город, словно растревоженный улей, гудел, источая запахи раскалённой пыли, конского пота и печёного хлеба. Я ехал в плотном кольце своей личной стражи, не обращая внимания на суетливые поклоны прохожих и истошные крики торговцев. Мой разум, свободный от необходимости контролировать движение лошади, уже оставил позади чертежи, водяные колёса и саманные кирпичи. Впереди меня ждало нечто иное. Встреча, которая могла определить расстановку сил на ближайшие месяцы, если не годы.

Я возвращался в свою резиденцию, чтобы встретиться с двумя людьми, чьи имена вызывали на Руси трепет и глухое раздражение одновременно. Дядья покойной матушки. Князья Михаил и Юрий Глинские.

Ещё недавно они мнили себя некоронованными правителями, деля власть с боярами и надменно поглядывая на старомосковскую знать. А затем, по моему единому слову, они оказались запертыми в золотой клетке на Воробьёвых горах. Изолированные, лишённые возможности плести интриги и собирать вокруг себя недовольных. И вот теперь я призвал их к себе.

Едва копыта моего гнедого застучали по брусчатке Кремлёвского двора, я почувствовал знакомое напряжение, витающее в воздухе. Шигона, ускакавший вперёд, теперь встретил меня у крыльца, был он мрачнее обычного. Его глубоко посаженные глаза тревожно блестели из-под кустистых седых бровей.

— Прибыли, государь, — кратко доложил он, помогая мне сойти с коня. — Во малых сенях ожидают. Злы зело. Почитай, час уж мечутся из угла в угол, сапогами скрипят. Князь Юрий Михайлович и вовсе с лица спал, того и гляди желчью изойдёт.

— Пущай злятся, — стряхнул я дорожную пыль с кафтана. — Злоба разум отнимает, а мне надобны ныне не умыслы их хладные, а душа неприкрытая. Веди их во Среднюю палату.

Войдя в них первым, я не стал переодеваться в парадные, шитые золотом одежды. Остался в том же пыльном, пропотевшем сукне. Пусть видят, что их государь не почивает на шелках, а трудится наравне с последним каменщиком. Я уселся в глубокое кресло во главе длинного дубового стола и сделал знак страже открыть двери.

Они вошли. Два брата, два осколка некогда могущественного литовского рода. Михаил Глинский, старший, держался прямее, пытаясь сохранить остатки былого достоинства, но в его глазах отчётливо читался затаённый страх. Юрий же, младший, был бледен как полотно, его пальцы нервно теребили богатый соболий воротник ферязи.

Как и требовал безжалостный, вбитый в их головы протокол, после приветствия красного угла, оба князя рухнули на колени у самого порога. Тяжёлые ткани их одежд глухо зашуршали по ковру.

— Государю великому князю Ивану Васильевичу… — начал Михаил, с трудом выдавливая из себя слова, — холопы твои, Мишка да Юрка, челом бьют.

— Восстаньте, — мой голос прозвучал сухо и бесцветно, словно удар кнута, рассекающий пыльный воздух. Я не дал им времени упиваться собственным унижением.

Князья поднялись, тяжело дыша, и замерли, не смея поднять на меня глаз. Тишина в палате стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Я молчал, намеренно затягивая паузу, позволяя тиканью часов, закреплённых на стене, бить по их натянутым нервам.

Тик. Так. Тик. Так.

— Дошли до меня слухи, дядья, — наконец нарушил я молчание, и мой тон был обманчиво мягок, — что житьё в чертогах на Воробьёвых горах вам не по нраву. Что кручинитесь вы да на долю свою ропщете. Неужто слуги мои нерадивы? Аль стол скуден, аль перины жёстки?

Михаил вскинул голову. В его взгляде мелькнула искра былой дерзости, но тут же угасла, столкнувшись с моим ледяным, немигающим взором.

— Государь-батюшка, — голос его дрогнул, — не о перинах кручина наша. Мы люди служивые, к лишениям походным привычны. Томит нас неволя сия. Словно тати в порубе, сидим под замком, света белого не зря. За что опала такая роду нашему? Мы ведь кровь твоя! Матушки твоей покойной братья родимые!

— Кровь? — я чуть приподнял бровь, и губы мои скривились в злой, саркастической усмешке. — Кровь, речешь… А не та ли самая кровь текла и в жилах князя Андрея Старицкого, коего вы с матушкою моею в темнице сгноили? Тогда вы о родстве не зело пеклись.

Оба брата вздрогнули, словно от пощёчины. Юрий побледнел ещё сильнее, а Михаил судорожно сглотнул. Удар был точным, под самый дых. Они поняли, что я ничего не забыл.

— Я вам живот сохранил, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Укрыл от гнева боярского и людского, от Шуйских да Бельских, что возрадовались бы, узрев ваши главы на копьях у Кремлёвских ворот. Вы в клетке золотой сидите, а не в порубе земляном. И за милость сию вы мне ещё благодарствовать должны.

Я подался вперёд, опершись локтями о стол.

— Но не для сетований ваших я вас звал. Есть у меня к вам дело. Дело государево, великой важности. Для коего потребны мне мужи, не спесью московской ослеплённые, но разумеющие, как в землях заморских дела вершатся.

Братья переглянулись. В их глазах вспыхнула робкая, недоверчивая надежда. Дело? Государь даёт им поручение? Значит, опала снята? Значит, есть шанс вернуть себе власть?

— Внимаем слову твоему, государь! — с жаром выпалил Михаил, вновь делая движение, чтобы пасть на колени, но я остановил его жёстким жестом.

— Стойте и слушайте, — мой голос стал деловым, лишённым всяких эмоций. — Ведомо вам, что замыслил я устроение великое в государстве. Земли переписать, подати по-новому исчислить, войско новое строю. Но на всё сиё потребна казна несметная. А казна наша, хоть и велика, да не бездонна. Нужны мне люди, что мыслят инако, не как наши пузатые дьяки, кои лишь на то и горазды, чтоб смердов дочиста обирать.

Я выдержал паузу, наблюдая за их реакцией.

— Вы, Глинские, род свой от Великого княжества Литовского ведёте. Ведомо вам, како там торговля устроена, как магнаты польские богатства свои множат. Языки их, обычаи, слабости и силы их вы знаете. Посему, дядья мои, поручаю вам дело тайное и зело важное.

— Волю твою исполним, государь! Живота не пожалеем! — Юрий, доселе молчавший, закивал с такой поспешностью, что его бобровая шапка едва не слетела на пол.

— Не спеши с клятвою, княже, — холодно осадил я его. — Дело сиё не сабельного махания требует, а ума. Отправитесь вы… — я сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — в Новгород Великий.

Новгород. При упоминании этого слова братья замерли. В их глазах отразилось неподдельное смятение. Отправить их, знатнейших князей, некогда вершивших судьбы в Москве, в этот строптивый, торговый город, извечно бунтующий против столичной власти? Это была почётная, но всё же ссылка. Дальше от двора, дальше от интриг.

— В Новгород, государь? — неуверенно переспросил Михаил, стараясь скрыть разочарование. — Наместничать?

— Нет, не наместничать, — я усмехнулся. — Наместники тамо и без вас имеются, на поборах жиреют. Ваша задача будет иная. В Москве ныне Фёдор Сырков Государев Ссудный приказ закладывает. Банк, рекомый по-заморски. Вы же станете его… — я подобрал понятное им слово, — «посланниками особыми». Не Фёдора, но всего приказа. Цель ваша — не Русь, а земли за её пределами.

Я поднялся из-за стола и начал медленно вышагивать по палате.

— Станете вы вести тайный торг с ганзейскими купцами, с ливонцами да шведами. Станете скупать векселя, долговые записи и прочее, о чём в моём наказе будет писано. Вам надлежит сплести паутину долгов, в коей увязнут соседи наши. А главно — сотворите тайную сеть соглядатаев и доносчиков в Литве, Польше и землях иных. По-первой, надобно сыскать людей, кои за звонкую монету станут доставлять нам вести о замыслах короля Жигимонта, о движении войск его, о смуте средь магнатов. Прочее же вторично, о чём в подробном указе моём сказано будет.

Я остановился перед ними, вглядываясь в их ошеломлённые лица.

— Ведомо вам, кого тамо подкупить можно. Ведомы вам их слабости. Вы, дядья, станете моим незримым оружием на западе. Оружием, что разит не сталью, а златом да подкупом.

Михаил и Юрий молчали. Они были потрясены. Задача, которую я перед ними ставил, была грандиозна по своим масштабам и беспрецедентна по цинизму. Это была не классическая средневековая война, к которой они привыкли. Это была война нового типа — экономическая и разведывательная.

— Государь… — пробормотал Михаил, вытирая пот со лба. — Дело сие зело мудрёно да опасно. Аще прознают в Литве о кознях наших, то…

— Аще прознают, — жёстко перебил я, — то худо вы мой наказ исполнили. И спрос с вас будет страшен. Но ежели преуспеете, ежели сотворите сеть, что я требую, и Ссудный приказ на Северо-Западе окрепнет вашими стараниями — верну я вас в Москву. И не изгнанниками, но триумфаторами, коим место в самой Боярской Думе уготовано.

Я вернулся к столу и сел.

— Три дня вам на сборы. Возьмите с собою всё потребное: верных слуг, стражу, злато для первых подкупов выдаст вам казна по указу моему. Шигона даст вам людей для связи со мною. И помните, дядья: жизнь ваша и благополучие рода вашего зависят от того, сколь усердно вы станете мне служить в Новгороде. Княгиня же присмотрит за вашими домочадцами на Воробьёвых, дабы думы ваши токмо о деле радели.

Братья вновь упали на колени. На этот раз в их поклонах не было фальши. Они получили шанс. Шанс вырваться из золотой клетки и доказать свою полезность. И они ухватятся за него обеими руками, ибо иного пути у них не было. Якшич, как мы выяснили, — главный движетель интриг в этой семейке, останется под моим приглядом, как и остальная родня, так что ничто им не будет мешать радеть о благе Руси.

— Исполним, государь великий! Вовек за милость твою молиться станем! — горячо поклялся Юрий.

— Ступайте, — я устало махнул рукой. — И помните: око моё всё видит.

Когда за Глинскими закрылась дверь, Шигона, всё это время стоявший в тени, неслышно приблизился к столу.

— Мудро ли сие деяние, государь? — пророкотал он своим низким, надтреснутым голосом. — Отпускать их в Новгород, столь далёко? Не сговорятся ли они там с крамольниками, не умыслят ли измену…

Я посмотрел на своего верного цепного пса и усмехнулся.

— Мыслишь ты, Иван Юрьевич, как воевода, а надобно мыслить, как ловец. В золотой клетке на Воробьёвых горах они были мне без пользы. Там они лишь злобу копили. Отправив их в Новгород, я одним разом три пользы обрёл. Во-первых, я удалил их из Москвы, дабы не мутили они воду зде, у трона. Во-вторых, я поручил им дело, в коем они и впрямь сильны. Никто лучше Глинских не знает литовских и польских порядков. Они смогут создать для нас сеть лазутчиков, о коей мы и помыслить не смели.

Я сделал глоток воды, смочив пересохшее горло.

— А в-третьих, и сие есть главное, Иван Юрьевич… Я с них ока не спущу. Люди, твои люди, коих ты им придашь для «связи», станут на деле их стражами тюремными. Мне станут доносить о всяком их шаге, о всяком слове, о всякой полушке потраченной. Глинские будут служить мне, в твёрдой уверенности, что былую власть себе возвращают. Но будут они лишь орудием в замысле моём. И едва помыслят они об измене, как люди твои глотки им перервут прежде, нежели те успеют вскрикнуть.

Шигона медленно, с уважением покачал головой.

— Воистину, государь. Разум твой аки бездна. Я отберу лучших людей из тех, что ныне в городе. После сменим их на таких, что и тени своей страшатся. Глинские и дыхнуть без твоего на то ведома не посмеют.

— Вот и славно, — я кивнул, возвращаясь к бумагам. — Теперь же зови дьяков. Надобно проверить, как идёт перепись земель в Поместном приказе. Ибо к Захарьину у меня накопилось вопросов немало.

Маховик государства набирал обороты, перемалывая человеческие судьбы и выковывая из них фундамент новой Державы. И я не собирался давать ему передышку. Ни на единый миг.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь новые, прозрачные оконницы, золотили пылинки, плясавшие в неподвижном воздухе Средней палаты. Вечер выдался на редкость ясным и знойным, но здесь, за толстыми каменными стенами Кремля, царила привычная, почти могильная прохлада.

Я сидел в своём высоком кресле, подложив под спину жёсткую сафьяновую подушку, и отрешённо вслушивался в монотонный, убаюкивающий бубнёж дьяка.

— … и в деревне Горелово, что за князем Телятевским писана, дворов тяглых два на десять, пустошей пять, лесу не пашенного вдоль речки Гнилуши — две тыщемеры с четвертью. А с тех дворов оброку исходит…

Мой взгляд скользнул по фигуре Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, главы новообразованного Поместного приказа. Боярин стоял навытяжку у дальнего конца стола, всем своим видом изображая величайшее почтение и неусыпное внимание. Однако мелкие капли пота, бисером усеявшие его высокий лоб, и нервно подрагивающие пальцы, вцепившиеся в край расшитого пояса, выдавали его с головой. Он волновался. И было отчего.

Перепись земель, затеянная по моему строгому указу, продвигалась со скрипом, вязла в трясине боярского саботажа, дьячей лености и векового, непрошибаемого русского «авось». Я слушал цифры, выводимые скрипучим голосом дьяка, и понимал, что они не стоят и той бумаги, на которой написаны.

Всё это было ложью. Наглой, неумелой, шитой белыми нитками ложью. Князья и бояре утаивали от государева ока лучшие пашни, списывали плодородные заливные луга в «пустоши» и «неудобья», занижали число дворов, чтобы уйти от налогов и не выставлять положенное число конных и оружных. А дьяки, получив щедрую мзду, охотно закрывали на это глаза, скрепляя фальшивые росписи своими печатями.

Это было немыслимо. Это рушило в самом корне все мои планы по созданию сильной, централизованной державы. Без точного знания о ресурсах страны невозможно было ни планировать бюджет, ни собирать армию, ни строить заводы.

Я поднял руку, прерывая дьяка на полуслове.

— Довольно, — голос мой прозвучал тихо, но в нём лязгнул металл, заставивший Захарьина-Кошкина вздрогнуть и вытянуться ещё сильнее.

Дьяк торопливо захлопнул писцовую книгу и попятился в тень, подальше от государева гнева. Я перевёл тяжёлый, немигающий взгляд на главу Поместного приказа.

— Ромка, — начал я вкрадчиво, словно обращаясь к неразумному дитяти. — Поведай-ка мне, отчего в росписях твоих, что ты мне днесь принёс, вотчина князя Телятевского на треть усохла противу того, что в старых писцовых книгах деда моего, Ивана Великого, значилось? Неужто земля русская сама собою в тартарары провалилась? Аль речка Гнилуша вспять обратилась и луга заливные смыла?

Захарьин-Кошкин побледнел. Его кадык судорожно дёрнулся.

— Государь-батюшка… — пробормотал он, нервно теребя пуговицу на кафтане. — Земли те… поросли-де они лесом, кустарником затянулись. Смерды разбрелись от набегов татарских да от мора. Пахать некому, оттого и в пустоши записали. Всё по правде, государь, землемеры мои, досконально всё вымеряли.

— Вымеряли, молвишь? — я усмехнулся, и усмешка эта не сулила боярину ничего хорошего. Я медленно поднялся с кресла, опираясь руками о стол. — И чем же они вымеряли? Саженями косыми да локтями кривыми? Аль, может, на глаз прикидывали, за братиной у князя Телятевского восседая?

Я ударил кулаком по столу. Звук выстрелом разнёсся по палате. Захарьин-Кошкин рухнул на колени.

— Лжёшь, Ромка! Лжёшь ты, и писцы твои продажные брешут! Землю от меня, государя своего, утаиваете! Крадёте у Державы её же кровь и плоть!

Я вышел из-за стола и навис над стоящим на коленях боярином.

— Мнишь, не ведаю я, как вы дела свои ведёте? Князь сунет дьяку мошну с серебром, а тот ему и спишет лишнюю тысячу десятин в «неудобья»! А мне опосля того ратников кормить нечем!

Вокруг, повинуясь моему гневу, с хищным скрежетом вышло из ножен железо. То служилые, стоявшие недвижными истуканами у стен, в едином, отточенном до безупречности движении обнажили кривые сабли, готовые по первому кивку снести повинную голову. Я увидел, как дёрнулось и застыло мертвенной маской лицо Захарьина-Кошкина, как остекленели его глаза, устремлённые не на меня, но на блеснувшую в полумраке сталь. И в этот миг я безошибочно понял: человек, которому суждено было дать начало целой династии Романовых, в этом сухом и безжалостном лязге слышал лишь похоронный звон по собственной душе.