— Ты готова? — печальным голосом поинтересовался Горыныч, не сводя с меня пристального взгляда.

Казалось, он пытается прочесть в моих глазах что-то, спрятанное очень глубоко. Я буквально слышала, как учащённо бьётся его сердце. Или это моё сердце…?

— Готова, — ответила я Горынычу, не отводя глаза в сторону.

— А когда Яга мой рог приколдует? Сейчас, или…? — протараторил Акакий.

— Зачем тебе оно надо? — перебил его Баюн, — тебя эта единорогость выделяет среди

остальных козлов.

— Но… — растерялся Акакий. — Я же простой козёл… а не единорог…

— А я вот смотрю на тебя и не нарадуюсь, — произнёс кот, пряча улыбку. — Уникальный случай же.

— Ну, значит, ступайте! — произнесла Яга, вручив мне узелок.

— А что там? — подпрыгнул козёл.

— Чую пирожки, — промурлыкал Баюн, блаженно прищурившись. — С капустой и грибами.

— Верно, — сказала старушка и, нахмурившись, посмотрела на Горыныча. — Змей, негоже жениться без любви. Скажи Кощею, чтобы больше не шутковал так.

— Ага, у него шутки устаревшие, — оторвавшись от вылизывания лапы, вымолвил кот и едва слышно добавил: — лет на четыреста.

— Ягуся, приколдуй мне рог обратно, — взмолился козёл. — А то я как-то неполноценно себя чувствую.

— Давай его уже сюда, — ведунья протянула руку к Акакию.

Козёл замер и, спохватившись, обратился ко мне:

— Василиса, сними его.

Я наклонилась, чувствуя, как по щекам разливается жар под пристальным взглядом Горыныча. Пальцы плохо слушались, развязывая узелок на тонкой золотой цепочке. Наконец, отломанный рог оказался у меня в ладони.

— Спасибо вам… за помощь, — тихо вымолвила я, протягивая его Яге.

— Рано благодаришь, — хмыкнула старушка, ловко забирая рог и пряча его в кармане фартука. — Молодильные яблочки принесёте, потом приколдую.

— А где ж мне их взять? — расстроился козёл.

— В саду Кощея растут яблони, — буркнул Горыныч и, скрестив руки на груди, посмотрел поверх наших голов. — Принесём, Яга. Не сомневайся. И прилепи уже ему рог обратно.

— Хорошо-хорошо, — закивала головой ведунья, — но сначала принесите яблочки.

— У того самого Кощея? — испуганно проблеял Акакий.

— Да… — распушил хвост кот.

— Василиса, — козёл подошёл ко мне, — может, я здесь останусь? Подсоблю старушке? А она мне рог приколдует? Нет… Ну правда… Вдруг яблоки не поспели, или съедены уже? А как я вернусь без рога? Зря шёл, что ли?

— Боишься? — усмехнулся Баюн.

— Это не страх, а тактическая необходимость.

— Пф! Трус, — кот распушил усы.

— Мои действия, это результат стратегических соображений, — возразил Акакий.

Козёл ткнул мою руку мокрым носом, бормоча что-то невнятное о скором возвращении. А Баюн начал напевать заунывную, древнюю песню о путниках, которых провожают в дальнюю дорогу.

— Пойдём, — бросил Горыныч и направился к едва заметной тропинке, которая вилась меж валунов и корявых сосен.

— Василиса, не отходи далеко от Горыныча, — пригрозила пальцем Яга и посмотрела на кота: — а ты оставайся, пирожками накормлю.

— Мяу, — обрадовался Баюн.

Я прижала узелок к груди, и, попрощавшись, зашагала вслед за Горынычем.

Мы с Горынычем шли молча. Лишь ветер шумел в вершинах деревьев. Горы, подступавшие всё ближе, были серыми, суровыми, их пики терялись в низких облаках. Где-то там, наверху, в каменном сердце этих исполинов, обитал Кощей.

Тропа вела вверх, петляя между вековыми елями, чьи мохнатые лапы касались земли. Воздух становился прохладнее. Пахло хвоей, влажным мхом и чем-то неуловимым… пряным.

Я шла за Горынычем, и мой взгляд невольно скользил по его широкой спине. Он двигался с удивительной для его мощи лёгкостью, будто горная тропа была для него привычнее ровных дорог. Солнце, пробивавшееся сквозь кружево листвы, золотило его затылок и руки.

И я вдруг осознала, что он… невероятно красив.

— Что за вздор, — пробубнила я, заставив себя отвести взгляд. — Это же чудовище… Пусть и в человеческом обличье.

Я попыталась вспомнить то, что мне рассказывала няня про Змея Горыныча, но вместо огнедышащего чудовища перед глазами стояла лишь его широкая спина, напрягавшаяся при каждом подъёме, и крепкие руки, раздвигающие ветви на пути. От этих мыслей по щекам разлился предательский жар.

Когда мы вышли к водопаду, я застыла, словно заворожённая. Серебряная лента воды с грохотом падала с чёрной скалы, разбиваясь о камни в облаке сверкающей водяной пыли. В брызгах играла радуга, а у подножия била в берега бурная речка.

— Отдохнём здесь, — низким голосом произнёс Горыныч.

— Это приказ? — вздёрнула я подбородок.

— Да.

У Горыныча зло сузились глаза, и он отошёл к опушке.

Спустя мгновение вернулся, неся на плече огромное сухое бревно. И нёс он его так, будто это была лёгкая тростинка.

Сбросив ношу на землю, отступил на шаг и сделал глубокий вздох. А на выдохе из его приоткрытых губ вырвалось бело-золотое пламя, которое он направил на бревно.

Огонь коснулся сухой коры, и она вспыхнула. Это было одновременно и пугающе, и невероятно красиво.

Я смотрела, затаив дыхание, забыв про всё на свете.

Горыныч, даже не удостоив меня взгляда, скинул рубаху и неспешно направился к воде. Под его кожей играли мускулы, ловя отблески солнца и отсветы костра.

Остановившись около самой кромки, он наклонился, зачерпнул в ладони воду и поднёс руки к лицу.

— Василиса, я не против.

— Чего? — вытянула я шею.

— Чтобы ты смотрела на меня, — Горыныч бросил на меня насмешливый взгляд.

Я резко отвернулась и пробубнила:

— Нужен больно…

— Как оказалось, нужен, — усмехнулся он.

Я закусила губу, ведь это было действительно так. Он был нужен… чтобы развестись.