Он вернулся к вечеру, как и обещал горничная, — я услышала шум машины на подъездной дорожке ещё до того, как в дверь постучали и передали, что ужин будет накрыт в малой гостиной, не в парадной столовой.

В восемь я спустилась в гостиную — в облегающем красном платье до колен — и остановилась в дверях. Князь уже ждал. Он стоял у камина, спиной ко входу.

«Малая» гостиная оказалась комнатой с камином, низким столом и двумя диванами, стоящими друг напротив друга. На столе уже стояли свечи, бутылка вина и блюда, которые скорее располагали к разговору, чем к еде, — сыры, фрукты, что-то лёгкое, не требующее внимания.

— Проходи, — произнёс он, оборачиваясь. Его взгляд прошёлся по моему лицу, по шее, по линии плеч, задержался на глубоком вырезе и остановился на глазах — с тем же холодным, изучающим интересом, что и всегда.

— Тебе идёт красный.

Он был в костюме, но без пиджака, с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и я поймала себя на мысли, что смотрю на него слишком долго.

— Как прошёл день? — спросил он, наливая вино в два бокала.

— Спокойно, — ответила я, стараясь, чтобы голос прозвучал так же ровно, как его. — Гуляла по дому. Заглянула в библиотеку.

— И как впечатления?

— Внушительная коллекция, — сказала я, забирая протянутый бокал. Пальцы наши соприкоснулись на мгновение дольше необходимого, и я поспешила отвести взгляд к огню в камине, лишь бы не встречаться с его.

— Что-нибудь выбрала почитать?

— Пока присматриваюсь, — ответила я и сделала глоток вина, наслаждаясь тем, как тепло от камина и терпкий вкус на языке понемногу растворяют напряжение, скопившееся за день.

Он сел напротив и вытянул ноги, не сводя с меня взгляда.

— Это вино из Тосканы, — сказал он, кивнув на мой бокал. — Виноградникам, с которых его собирают, больше трёхсот лет.

— Триста лет, — повторила я, глядя на бокал так, будто видела его впервые. — И правда чувствуется разница с обычным вином?

— В глубине вкуса, — ответил он, — оно раскрывается постепенно, глоток за глотком.

Он замолчал, наблюдая, как я подношу бокал к губам и делаю ещё один глоток, будто хотел увидеть, замечу ли я то, о чём он только что говорил. Вино и правда открывалось иначе с каждым разом — сначала терпкость, потом что-то более мягкое, почти сладкое, что оставалось на языке даже после того, как я отставила бокал.

— У меня есть предложение, — произнёс он наконец, и в этой фразе прозвучало не столько предложение, сколько приговор, обжалованию не подлежащий. — Давай сыграем.

— В карты?

— Нет, не в карты, — он чуть качнул головой, и свет камина скользнул по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. — В игру, которая называется «правда или желание». Правила ты наверняка знаешь, но я всё равно напомню: я задаю тебе вопрос, и ты либо отвечаешь правду, либо выполняешь моё желание. Потом твой черёд. Если не хочешь ни того, ни другого — снимаешь с себя одну вещь.

— Дети играют в такие игры на школьных вечеринках.

— Дети, — повторил он с лёгкой усмешкой, — играют, чтобы узнать, кому нравится мальчик из соседнего класса. — Он подался чуть вперёд, и голос его стал тише, весомее. — Взрослые играют, чтобы узнать друг о друге то, что не решились бы спросить трезвыми.

— И вам интересно узнать что-то обо мне?

Он не ответил сразу. Молчание растянулось настолько, что я услышала, как потрескивает полено в камине, как где-то в доме едва слышно тикают часы — тот самый звук, что преследовал меня с первой ночи здесь.

— Мне интересно узнать тебя настоящую, — произнёс он наконец. — Иногда достаточно всего одного правдивого ответа, чтобы понять о человеке больше, чем за месяц обычных разговоров.

Что-то в его голосе — спокойное, почти небрежное — не вязалось с тяжестью самих слов, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отказаться означало признать, что я боюсь. Согласиться означало впустить его чуть ближе, чем мне бы хотелось.

— Ну так что? — спросил он. — Струсишь?

Я хотела возразить — сказать, что боюсь не игры, а того, о чём он решится спросить и что ему придёт в голову пожелать, — но слова застряли в горле, так и не родившись.

— Кто начинает? — спросила я, чувствуя, как внутри борются страх и азарт.

— Разумеется, я. — Он поставил бокал на стол и чуть подался вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. — Правда или желание?

Я выбрала правду — интуитивно, наивно полагая, что слово безопаснее поступка.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то новое — почти азартное предвкушение.

— Ты боишься меня? — спросил он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, облечённое в вопросительную форму.

Я хотела ответить уклончиво, но что-то в его взгляде не оставляло пространства для полуправды.

— Да, — произнесла я тихо.

— Правильно делаешь.

— Моя очередь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его. — Правда или желание?

Он откинулся на спинку дивана, явно наслаждаясь тем, что роли на мгновение поменялись.

— Правда, — ответил он.

Я растерялась — все безопасные вопросы вдруг показались слишком мелкими, а по-настоящему важные — слишком рискованными, чтобы задавать их в первый же вечер за бокалом вина.

— Вы когда-нибудь жалели о чём-то по-настоящему? — спросила я наконец. — Не о сделке, не о потерянных деньгах. О чём-то, что нельзя исправить.

Что-то мелькнуло в его лице — быстро, почти незаметно, — и тут же спряталось за привычной невозмутимостью.

— Однажды, — произнёс он коротко. — Но сегодня я не готов это обсуждать.

— Это не входит в правила игры, — заметила я.

Он расстегнул массивные часы на запястье и положил их на стол — небрежно, будто это ничего не значило.

— Раз не плачу правдой — заплачу вот этим.

— Моя очередь, — сказал он, и голос его снова обрёл прежнюю лениво-властную интонацию. — Правда или желание?