Комната вдруг сузилась до размеров этого вопроса. Свеча дрогнула — или дрогнули мои собственные руки, сжимающие ножку бокала, — и я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Откуда вы… — начала я, и осеклась, понимая, что сама эта заминка уже была признанием.

— Нет ничего, о чем бы я не знал в своем доме. — сказал он ровно, не сводя с меня взгляда, тяжёлого, немигающего.

Я молчала, лихорадочно взвешивая последствия каждого возможного ответа. Признаться — значило потерять всё, ради чего я сюда пришла. Солгать — рискнуть снова быть уличённой, как это уже случалось дважды.

— Я искала книгу, — произнесла я наконец, заставляя голос звучать твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Мне было скучно. Ваша библиотека — единственное место в этом доме, куда мне не запрещали заходить.

Он смотрел на меня долгую, невыносимую секунду, и в этом взгляде читалось не подозрение, а нечто более тревожное — разочарование человека, который ждал честности и не получил её.

— Книгу, — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус, как пробуют вино, чтобы понять, не испорчено ли оно. — Хорошо. Пусть будет книга.

Он не стал спорить, не стал уличать меня во лжи, хотя я видела — он чувствовал фальшь в моих словах. Просто пригубил вино и перевёл взгляд на огонь, и от этого молчания мне стало не по себе.

— Моя очередь спрашивать, — сказала я, поспешно, желая разорвать повисшую тишину. — Правда или желание?

— Желание, — произнёс он, и в голосе его прозвучала та ленивая, порочная нотка, что всегда предвещала испытание, которого я не могла предугадать заранее.

Я растерялась лишь на мгновение, а потом, будто вино растворило последние остатки благоразумия, произнесла:

— Покажите мне вашу татуировку, — сказала я, кивнув на едва заметный тёмный край рисунка, выглядывающий из-под воротника. — Всю. Я хочу увидеть её целиком.

Слова вырвались прежде, чем я осознала их до конца — вино, тепло камина и что-то ещё, чему я не подобрала названия, толкнули меня на эту дерзость, и теперь отступать было поздно. Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление — настоящее, не наигранное, — и на мгновение мне показалось, что я наконец застала его врасплох.

— Любопытная просьба, — произнёс он, и голос прозвучал чуть суше обычного.

Он поднял руку к воротнику и медленно, не торопясь, расстегнул ещё одну пуговицу, затем ещё, обнажая ключицу и часть груди. Татуировка оказалась крупнее, чем я представляла, — тёмные линии, складывающиеся во что-то похожее на герб или символ, старый, явно нанесённый много лет назад, судя по тому, как выцвели чернила.

При свете камина его тело казалось высеченным из тёплого мрамора. Широкие плечи, рельеф мышц под гладкой кожей, узкая талия, тёмная дорожка волос, исчезающая под ремнём брюк. Я заставила себя не отводить взгляда, хотя внутри всё горело.

— Довольна? — в его голосе послышалась та самая усмешка, но теперь она звучала иначе — глубже, опаснее, будто он тоже почувствовал, как воздух между нами наэлектризовался до предела.

Я подалась вперёд, разглядывая рисунок при свете камина, но так и не смогла разобрать деталей до конца — свет играл на его коже, искажая линии, а сам он сидел неподвижно, позволяя мне смотреть, но не произнося ни слова.

— Что она означает? — спросила я тихо, не удержавшись.

— Ты получила своё желание, — произнёс он. — Хочешь знать больше — дождись, пока я выберу правду.

Он опустился обратно в кресло, но теперь, без рубашки, его близость ощущалась иначе: интимнее, острее, почти невыносимо.

— Моя очередь. Правда или желание?

Я знала, что должна была выбрать правду — это было безопаснее. Но что-то в его взгляде, в этом хищном ожидании, заставило меня, вопреки здравому смыслу, произнести другое слово.

— Желание.

Он молчал несколько долгих секунд, и я видела, как в его тёмных глазах мелькают одна за другой возможности — он перебирал их, точно колоду карт, выбирая ту, что причинит мне наибольшее, самое изысканное замешательство.

— Сними платье, — сказал он наконец, и голос его прозвучал так буднично, что смысл сказанного дошёл до меня не сразу. — И надень мою рубашку.

— Вы с ума сошли, — прошептала я, чувствуя, как жар приливает к щекам и одновременно расползается куда-то ниже, предательский, постыдный.

— Возможно, — согласился он спокойно, не сводя с меня взгляда.

Он щёлкнул пальцами, и через мгновение в дверях появилась горничная, неся на вытянутых руках белую мужскую рубашку — тонкую, явно дорогую, и молча положила её на спинку соседнего кресла, после чего исчезла так же бесшумно, как появилась.

Я осталась стоять, глядя то на рубашку, то на Князя, который наблюдал за мной с тем же спокойствием, с каким наблюдал бы за редким насекомым, пойманным под стекло, — с любопытством, лишённым всякой жалости.

— Правило игры одно, — произнёс он тихо. — Выбрала желание — исполняй.

Свеча на столе догорала, бросая на его лицо неровные, танцующие тени, и в этой полутьме, между страхом и чем-то куда более опасным, чем страх, я потянулась к молнии, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, торжествующий заранее.

Мои пальцы нащупали язычок молнии у основания спины — холодный, крошечный, ускользающий. Я потянула его вверх, и звук расходящихся зубцов разрезал тишину гостиной, острый, как вдох перед прыжком. Платье ослабло, ткань поползла вниз, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера. Я не смотрела на Князя. Боялась увидеть его лицо.

Одна бретель соскользнула сама. Вторую я спустила пальцами — нарочито медленно, хотя внутри всё дрожало. Платье упало к ногам алой лужицей, и я осталась стоять перед ним в одном белье, чувствуя, как воздух комнаты касается обнажённой кожи тысячей невидимых иголок.

— Продолжай, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже обычного — глухо, с той самой хрипотцой, от которой у меня подкашивались колени.

Рубашка лежала на спинке кресла. Я потянулась за ней, не глядя на него, и едва не выронила, потому что пальцы не слушались. Ткань оказалась мягкой, чуть прохладной, пахнущей сандалом и чем-то, что я уже начала ассоциировать с этим домом, с этим мужчиной.