Я помолчала, собираясь с мыслями. Воспоминания об отце всё ещё причиняли боль — тупую, привычную, ставшую почти частью меня самой за эти годы, — но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Светлая грусть, может быть. Или благодарность за то, что кто-то хочет услышать о нём.

— Он был смешным, — сказала я наконец, и голос дрогнул на этом слове. — Не в смысле шуток — хотя шутил он ужасно, — а в смысле… он всегда находил повод для радости. Даже когда денег не было, даже когда заказы срывались. Приходил домой, ставил пластинку и танцевал с мамой на кухне.

Князь слушал, не перебивая. Его взгляд стал мягче — я впервые видела его таким.

— Он научил меня рисовать, — продолжила я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Не просто линии, не просто чертежи — он учил меня видеть. Говорил: «Смотри не на дом, смотри на то, как тень падает на стену. Вот что делает здание живым».

— Он любил своё дело.

— Очень.

Повисла тишина — не тяжёлая, но и не лёгкая. Двое людей, связанных одним человеком, которого больше нет, и одной болью, которая всё ещё не утихла до конца.

Марина Петровна внесла пирог — высокий, золотистый, с хрустящей корочкой, от которого по комнате поплыл запах корицы и печёных яблок. Поставила на стол, метнула на меня короткий, одобрительный взгляд и исчезла, прикрыв за собой дверь.

Князь сам отрезал мне кусок и подвинул тарелку ближе.

— Ешь. Она обидится, если не попробуешь.

Я отломила вилкой край и поднесла ко рту. Тесто таяло на языке.

— Это потрясающе.

Я съела два куска, прежде чем поняла, что впервые за долгое время чувствую вкус еды, а не просто заглатываю её, чтобы не упасть в голодный обморок.

— А как там лиса? — спросила я, вдруг вспомнив о зоопарке. — Всё ещё делает вид, что заправляет вольером?

— Хуже. Теперь считает, что заправляет всем моим расписанием. Отказывается есть, если я опаздываю больше чем на десять минут.

— Требовательная особа.

— Вся в одну мою знакомую, — сказал он, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, отчего я поспешила отвести глаза к своему бокалу.

Разговор тёк легко, перескакивая с одной незначительной темы на другую — книги, которые он якобы читал последние недели, но так и не осилил дальше третьей главы; новый ремонт в галерее, где я работала; забавная история про то, как Соня чуть не устроила пожар, пытаясь испечь что-то к празднику самостоятельно. Впервые за долгое время между нами не было ни игры, ни расчёта, ни тяжести недосказанного — просто два человека, заново учащихся разговаривать друг с другом без масок.

За окном стемнело окончательно. Снег всё падал, заметая дорожки в саду, и в гостиной стало совсем тихо — только треск дров да наше дыхание.

— Я, наверное, поеду, — сказала я, хотя уезжать не хотелось совершенно.

— Останься. Уже поздно. Дороги замело.

Я помолчала.

— Хорошо. Только если ты не против.

— Я бы не предлагал, если бы был против.

Марина Петровна, будто подслушивая под дверью, возникла ровно в тот момент, когда понадобилась, и сообщила, что восточная спальня готова. Та самая, где я жила в свой первый месяц здесь. Я поднялась по знакомой лестнице, вошла в знакомую комнату, и меня накрыло странным чувством — будто я вернулась домой после долгого отсутствия. Всё было на своих местах: кровать под балдахином, шторы цвета тёмного шоколада, туалетный столик с зеркалом в резной раме.

На подушке лежала книга — та самая, «Архитектура Петербурга», которую я читала в библиотеке и так и не дочитала. К странице была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком: «Оставил, чтобы было что читать перед сном. Спокойной ночи».

Я прижала книгу к груди и улыбнулась. Спокойной ночи. Первая спокойная ночь за долгое, очень долгое время.