Платье, которое мне принесли через полчаса, было чёрным, облегающим, с глубоким вырезом на спине, спускающимся почти до поясницы. Похожим на то, в чем я была на аукционе. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки с крошечным бриллиантом, который ложился в ямочку между ключицами, как застывшая слеза. Я посмотрела на себя в зеркало и увидела ту самую женщину, что стояла на сцене «Элизия», только теперь в её глазах был не только страх, но и что-то ещё.

Машина ждала у подъезда. Князь сидел на заднем сиденье, небрежно листая что-то в телефоне. На нём был тёмно-серый костюм и чёрная рубашка без галстука — никаких масок, только он сам, опасный, как лезвие.

— Ты хорошо выглядишь, — бросил он, не поднимая глаз. — То, что нужно.

В его голосе я снова не уловила искренности. Скорее, оценку хозяина, проверяющего, хорошо ли сидит ошейник на породистом питомце.

«Элизий» без аукциона оказался совсем другим местом. Тот же зал, что я видела неделю назад из-под слепящих софитов, теперь тонул в приглушённом, почти интимном освещении — без праздничной мишуры, без золота и бархата, выставленных напоказ ради торгов. Только тихая, обволакивающая музыка, негромкий гул голосов и тяжёлые портьеры, разделяющие пространство на отдельные, укромные зоны.

Нас провели в отдельный кабинет на втором этаже — просторную комнату с панорамным окном, выходящим в главный зал, огромным диваном и низким столиком, на котором уже стояло шампанское в серебряном ведёрке.

Князь сел на диван, откинулся на спинку и жестом пригласил меня сесть рядом. Я подчинилась, хотя внутри всё дрожало.

Он едва заметно кивнул, и в ту же секунду свет в комнате стал мягче, а музыка — громче, тягучее, с низким, почти осязаемым ритмом, который отдавался где-то в груди. Из-за портьеры, которую я сначала не заметила, вышли две девушки. На них почти ничего не было — только тонкие цепочки на бёдрах и прозрачные накидки, которые ничего не скрывали.

Они начали танцевать не для показа, а будто исключительно друг для друга — медленно приближаясь, скользя ладонями по собственным телам, изгибаясь в такт музыке так плавно, что грань между танцем и чем-то более интимным стиралась на глазах. Одна из них запрокинула голову, длинные волосы рассыпались по спине, и в этом жесте было столько откровенной, бесстыдной чувственности, что я почувствовала, как жар подступает к щекам.

Я старалась смотреть куда угодно, только не на них — на бокал, на узор ковра, на собственные колени, — но взгляд то и дело возвращался против воли. Музыка обволакивала, густая, вязкая, и вместе с ней комната наполнялась чем-то плотным, почти осязаемым, что оседало на коже, как тонкая плёнка.

Одна из танцовщиц отделилась от подруги и медленно двинулась в сторону Князя. Она опустилась перед ним на колени, провела ладонями по его бёдрам, поднимаясь выше, и её тело изогнулось так близко к нему, что я отчётливо увидела, как её пальцы на мгновение легли на его грудь. Князь не отстранился — но и не потянулся к ней в ответ, оставаясь неподвижным, почти равнодушным, будто она была не более чем частью декораций этого вечера.

Но всё же что-то внутри меня сжалось, острое и неприятное, стоило её ладоням коснуться его. Я тут же одёрнула себя — глупо, нелепо, у меня нет никакого права на подобные чувства, — но само ощущение не спешило исчезать, продолжая тлеть где-то под рёбрами, пока я наблюдала за её движениями с плохо скрываемым напряжением.

Прошло, наверное, несколько минут после чего вторая девушка приблизилась ко мне, её бёдра покачивались в такт музыке, и я почувствовала запах её духов — сладкий, пряный, одурманивающий. Она наклонилась так близко, что её волосы коснулись моего плеча, и я инстинктивно отшатнулась — прямо в объятия Князя. Он поймал меня, его руки сомкнулись на моей талии, и я услышала его низкий смешок у самого уха.

— Ты напряжена, — прошептал он, и его дыхание обожгло мне шею. — Тебе не нравится?

— Я не привыкла к такому, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя пульс колотился где-то в горле, и я уже плохо понимала, что было тому виной — неловкость или что-то ещё, менее удобное для признания.

— Знаю. — Его пальцы скользнули по моему бедру, едва касаясь ткани платья. — Но твоё тело говорит обратное. Ты возбуждена.

Я замерла. Это не было вопросом, и от этого мне стало ещё более неловко.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как горят щёки.

— Лжёшь. Я чувствую запах твоего возбуждения — сладкий, терпкий, он заполняет комнату. И если я сейчас проведу рукой у тебя между бёдер, мои пальцы станут влажными. Проверим? Или боишься, что я окажусь прав?

Вместо ответа я коротко мотнула головой — отрицая не столько его слова, сколько собственное желание, которое, казалось, заполнило всё пространство между нами.

Он усмехнулся — медленно, порочно, как сам дьявол, уверенный в своём превосходстве.

Я спрятала пальцы, ставя бокал на стол, чтобы хоть как-то скрыть дрожь.

— Хочешь, чтобы они ушли? — спросил он.

— Да, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

Что-то мелькнуло в его взгляде — короткое, удовлетворённое, — и он едва заметно повёл рукой. Девушки исчезли так же бесшумно, как появились.

Мы остались вдвоём в полумраке кабинета, и музыка теперь звучала глуше, словно доносилась из-под воды.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я колебалась ровно секунду, а потом подняла глаза. Он не прикоснулся ко мне — просто смотрел, и от этого взгляда, тяжёлого, изучающего, у меня перехватило дыхание.

— Ты боишься меня. Но при этом хочешь.

— Я вас не хочу, — сказала я поспешно, и сама себе не поверила.

— Ты можешь отрицать сколько угодно, но время всё расставит по местам. — Он провёл пальцами по моей скуле — легко, почти невесомо, — и наклонился к самому уху, так что его дыхание обожгло мне кожу. — У тебя впереди ещё почти целый месяц, чтобы осознать это. А я умею ждать.

Он выпрямился и отошёл к двери, оставляя меня стоять посреди кабинета с колотящимся сердцем и дрожащими пальцами. На пороге обернулся и добавил всё тем же ровным, непроницаемым тоном: